almat_malatov: (Default)
начало

Рашид


… Дверь купе распахнулась рывком, и в проеме появилась мрачная проводница. На правой груди ее красовалась табличка «Людмила», и взгляд невольно искал – как же зовут левую грудь? Посмотрела на дешевые джинсы, волосы по плечи, бутылку дешевого пива. Собралась спросить ехидно – будет ли пассажир брать белье, или на голых полках поедет? Матрас без белья не положен, так-то! Но встретилась взглядом с длинными, темными глазами, швырнула комплект постельного белья, буркнула про двадцать рублей.

- Вас кто-то расстроил? – неожиданно спросил парень. Кто ж такую красивую женщину обидел? Вот, возьмите деньги. И улыбнитесь. Обязательно улыбнитесь.

Обаяние Рашида растекалось по купе магнитным полем.

- Тю, Казанова! У меня сын тебя старше! – зардевшаяся Людка неосознанно выпрямила спину, и завела за ухо желтую пергидролевую прядь. Заходи через полчаса за чаем, красавец – и уже мягко прикрыла дверь. В коридоре она поняла, что улыбается. «Вот же ж кобелюга растет» - прыснула Людка, и добродушно покачала головой.

…Проводницу семь часов назад я обаял без какого-либо умысла – привычка нравиться стала моей второй натурой. И хорошо, если второй, а не единственной. Актер Актерыч, душка, лжец.

На уроках биологии нам рассказывали о потенциале действия, о нарастающем плавной кривой напряжении, которое в определенный момент делает резкий пикообразный скачок. И в этот момент происходит сокращение, спазм, страсть, любовь.

Мои чувства никогда не достигали пика. Плавная кривая, нежность, привязанность, и – обратно.

Я прислоняю ладонь к холодному стеклу окна в вагонном тамбуре, обогревая вселенную на миллиардную долю градуса. Поезд придет в город Пэ через час, проехав сквозь низкий и тяжелый северный рассвет. Заспанная проводница выходит в тамбур с сигаретой, и сонно улыбается.

- Не спится, Рашидка?
- Я люблю встречать рассвет. Днем посплю.
- У тебя еще есть время на рассветы. А у меня нет. Каждый метр рельсов -секунда. Каждый стук колеса – удар сердца. И сколько их еще осталось, этих секунд с ударами. Бабий век – сорок лет, слышал?
- Да брось, Люд. Все время, которое тебе осталось – твое. Полюбишь кого-нибудь. И перестанешь слышать, как колеса уносят твою жизнь. Вообще перестанешь слышать стук колес.
- Да кого тут полюбишь? Я в пассажирах-то уже давно вижу не мужиков, а источник неприятностей. Где любовь-то искать?
- А не надо искать. Когда будешь готова полюбить, тебе на ногу в трамвае наступят – и все случится.
- Хороший ты парень, хоть и чучмек - Людка тушит сигарету резким, мужским движением, и выходит из тамбура. – Сдавайте белье! – орет она хриплым сопрано, и колотит в двери купе.

Через час поезд дергается, и останавливается. Перрон быстро покрывается большими кляксами, темно-серыми на сером: идет дождь. И я иду вслед за ним – от вокзала до середины центрального проспекта, сворачиваю в переулок, толкаю тяжелую дверь похожего на тюрьму здания. Вахтерша добродушно называет меня блядлом, Машка с третьего курса проходит мимо, стараясь держаться прямо: Машка пьяна. То ли уже, то ли еще. В восемь утра в общежитии театрального института возможны оба варианта: жизнь начинающей актрисы полна соблазнов, большой город полон начинающих актрис.

В моей комнате все еще продолжается вечер. На кровати валяются гитара и неопознанная парочка; на другой - сосед, приобнявши за плечи пьяненькую девицу, орет: «О, Рашка! У тебя гондоны есть?».

- Вот, как раз твой размерчик – я беру с тумбочки пипетку, и срываю с нее резиновый колпачок, - лови!

И иду в душ под хохот парочки, оставив пунцового соседа реабилитировать свои мужские достоинства.

Я стою под колющими кожу струями, чувствуя, как наваливается усталость. Каждую секунду кажется, что рука уже потянулась выключить воду, что сейчас я выйду из душа, выгоню гостей допивать в коридор, и наконец-то засну. Но проходит минута, две, пятнадцать, а я все еще стою, рассматривая воду, бегущую по моему телу.

Город залит серым ватным светом. В трех кварталах к северу Софья торгуется с квартирной хозяйкой, Виктор курит вместе с бабушкой в квартире на окраине Москвы, вдова Кибира спит в обнимку с подушкой, так и не снявши черного шелкового костюма.
Дождь смывает все, что осталось от лета, и кажется, что первое сентября было всегда.

Софья

Туалет был ужасен. На полу валялось использованное. Вот именно так – «использованное», уточнять, что именно, Софье не хотелось. На стене красовалось накорябанное синюшным маркером: «Костян, не жидись, купи Любе тампекс». Короче, интерьер был ужасен – и привычен. Если не знать того, что это сортир столовой кулинарного ПТУ, он вполне мог сойти за отхожее место в любой литераторской рюмочной.

Софья нетерпеливо крутанула кран. Кран чихнул, и разразился тирольской руладой.
- Ты это, хватит песен. Давай по делу. Твоя была идея с ПТУ? Твоя. И что теперь мне делать с этой кодлой?

Кодла сидела за столом в студенческой столовой, и, дрожа раскрасневшимися лицами, взволнованно орала: «не плааааачь! Еще одна осталась дочь у нас с тобой! - Дочь или ночь? - Не важно! Еще один раз прошепчу тебе – ты мой!»…

- Что? Наладить с девочками контакт? Да в каком месте они девочки? Это я, я по сравнению с ними девочка!

Кто-то со всей дури дернул дверь. Хлипкий крючок отвалился, и два будущих кондитера уставились на тетку, ожесточенно что-то втолковывающую водопроводному крану.

- «Черным», видать, втерлась. Серьезная баба – и студенты уважительно расступились перед Софьей. Та плюнула в кран, и с обреченным видом потащилась обратно за стол.

- А как вы думаете, девочки, – неестественно оживленно начала она, - на каком свидании можно интим – на пятом, или на шестом?
- Ну, если в первые два часа не дала, так потом и смыслу нет.
- П-ппочему? – Софья подавилась самогоном, контрабандой пронесенным в столовую, и разлитым в стаканы под видом чая («да зачем еще идти в кафе, деньги тратить? Я от мамки первач привезла, пойдем в столовку, возьмем чаю, и нормуль»).
- Ну так он же за два часа нажрется, и не сможет ничего, - собеседница повела пышным плечом.

Идея «наладить контакт» была явно неудачной. Софья привыкла советоваться с голосом из водопроводных труб, это было даже по-своему удобно: достаточно было открыть любой кран, где бы он не находился. Немного раздражала привычка неведомого голоса сначала петь, а потом уже давать советы, но привыкнуть можно к чему угодно. Обычно советы были вполне разумны: кран в вокзальном туалете подсказал, где снять комнату в коммуналке, душ напел адрес ПТУ и список необходимых документов… Но вот совет подружиться с сокурсницами казался все более и более идиотским. «Это не пэтэушницы», - с отчаяньем подумала Софья под циничный гогот сокурсниц. «Это какие-то… поэтессы?»

- Корнеева! – над столом грозно возвышалась посудомойка. – Ты опять бухло пронесла?
- Да эт чай, теть Нин, - буркнула несчастная, и героически проглотила полстакана первача.
- Да знаю я твой чай, кобыла! – по столу грозно шмякнула тряпка. – А вот ты-то что с ними расселась, взрослая тетка! – и тряпка нацелилась на Софью.

Софья встрепенулась. Ситуация была знакомой, и наконец-то стало понятно, как себя вести.
- Я тебе щас тряпку в грызло вколочу, шмара ты портовая, - спокойно сказала она, и начала подниматься из-за липкого пластикового столика.
- Милицию вызову! – тетка на всякий случай отошла подальше.
- Давай, давай. Ты мне – милицию, я тебе – скорую. Вот и сочтемся.

Тетка ретировалась с тихим матерком. Софья совершенно точно знала, что она больше не подойдет: посудомойки всех столовых и рюмочных отлично понимали язык силы, вернее, не понимали никакого другого.

Девицы за столом тихо оползали – алкоголь размывал юные мозги, как струя кипятка сахар. «Контакт состоялся», - устало подумала Софья, и вышла из столовой.

Небо над головой было чистым и бесцветным. Все еще зеленую листву хотелось согреть в ладонях – она была такой беззащитной перед наступающими холодами. Спиртное и прозрачные, призрачные проспекты сложно смешивались внутри сознания, давая то ощущение счастья, которое неизбежно заканчивается слезами.

«Я же все равно сумасшедшая», - с облегчением вспомнила Софья, и подкралась поближе к впереди идущему длинноволосому парню. Она ждала, что от внезапного поцелуя в ухо он вскинется с коротким всхрапом, как испуганный конь. Но он всего лишь обернулся с удивленной улыбкой, и из-под длинных век встрепенулось узнавание.

«Вот черт», - и свежеиспеченная студентка кулинарного ПТУ глупо хихикнула, уставившись в лицо, на которое всего сутки назад она смотрела сквозь стекло вагона метро.


Виктор


Я боюсь всего, что не боится меня. Я боюсь полюбить тех, кем не смогу управлять, чьи души не смогу разрушить, упиваясь жалостью к чужой агонии. Лолита должна умереть.

Я боюсь моря, боюсь высоты, боюсь корявых, но сильных стихов, боюсь пудовых кулаков и обветренных лиц.

Боюсь мощного, раскрывающегося крыльями разворота мужских плеч, жесткого ворса на груди, крепких шершавых икр. Боюсь терпкого запаха пота, который пропитывает насквозь, боюсь собственного крика в оргазме, когда лицо искривляется, становится жалким и уязвимым.

Я боюсь бездны, приоткрытой мне Кибиром двадцать лет назад. И продолжаю ходить по ее краю.

На экране телевизора мужчина с жесткими скулами уверенно и похотливо проводит большим пальцем по краю стакана. У меня никогда не будет ни таких скул, ни таких темных очков. У этого безымянного манекенщика, в свою очередь, никогда не будет диссертации по славистике, но разве это сделает мои черты лица жестче?

Можно купить такие же очки, можно вшить в скулы пористый пластик, но мое лицо не станет таким же. Другим – но не таким же. Есть женщины, которые смотрятся в вечерних платьях нелепо, есть лица, которые бесполезно менять.

Я, затаив дыхание, жду – может быть, именно в этом повторе ролика его палец соскользнет в бесцветную терпкую жидкость, и самодовольство сменится растерянностью? Но палец не соскальзывает, я даже чувствую, как пахнет мартини, за рекламу которого заплачено этому самодовольному кобелю. Запах вермута почти физически висит в воздухе. Или не почти?

- Да закрой же окно, - кричу я бабушке. – У меня голова болит от полыни!
- У тебя голова болит от злости на самого себя. – Бабушке даже не приходит в голову обернуться, ее силуэт хрупок и неподвижен в душных сумерках первого сентябрьского вечера. – Что ты бесишься, как стрекоза в меду? Только силы растрачиваешь. Лучше поищи горлышко у банки.
- Ты же не ищешь выход!
- А я уже нашла. Я уже сижу на краю. Крылья обсохнут – и я полечу.
- Если нашла – почему не показываешь мне?
- У нас разные банки, и разный мед. Мой – дягилевый, а твой – кавказский, ядовитый. Иди на свет. Не сиди тут со мной. Иди.

Я хлопаю дверью, и ухожу к себе. Окна раскрыты, но все равно душно. Бессмысленно выходить на улицу – полынь стоит в воздухе вязкой дурниной.

Через два часа, проводив милицию и скорую, я звоню в перевозку. «В ожидании ответа оператора», - говорит мне нежный голос, - «прослушайте, пожалуйста, рекламные объявления. В продаже имеются пластиковые чехлы на змейке, синего и серебристого цвета, стоимостью 63 рубля»…

До того, как ее увезут, я лихорадочно роюсь в старомодной дамской сумке – ищу пузырек с давно выпавшим в кристаллы веществом. Мне почему-то кажется, что его увезут вместе с бабушкой. Даже хорошо, что родители не успеют прилететь из Калифорнии на похороны – я спрячу этот пузырек, 50 лет назад привезенный бабушкой из каких-то путешествий. Память причудлива, и для меня все мое детство – это золотистые кристаллы во флакончике с притертой пробкой, залитой сургучом.

Заснуть мне удается только через два дня, вернувшись с кладбища. Я двое суток звонил по старым телефонным номерам, выгадывая, как именно время изменило коды АТС. Слушал старческие граммофонные голоса, рассказывающие мне о женщине, которую я совсем не знал. Звонил Фариду, и дозвонился по цепочке – его семья переезжала много раз. Я удивился тому, что он жив, мне казалось, что все прошлое умерло вместе с бабушкой. «Сохранила ли она розовое масло, которое я подарил ей?» - старик плачет где-то под Бугульмой. «Не знаю», - сочувственно говорю я, сжимая пузырек сквозь ткань кармана.

Я засыпаю тяжело, сон давит на меня ватником, я совершенно уверен, что не сплю до конца.
- Знаешь, я не верю в возможность любви, - говорит мне бабушка во сне. Она сидит на подоконнике, болтая ногами.
- Я тоже больше не верю, - отвечаю я, и просыпаюсь от тяжелой, мучительной тоски, которая приходит после необратимых потерь: неужели действительно больше не верю?
Неужели она действительно больше не заговорит со мной? И нужно ли оплачивать теперь кабельное телевидение?
- Подожди – вскрикивает из расплывающегося сна бабушка. Она бросает в меня чем-то, и я успеваю увидеть, что это томик Базена. Я читал этот роман в юности, он показался мне вычурным и отвратительным. "Встань, и иди", - назывался он. Я встаю и иду, захлопывая за собой дверь квартиры. То, что я считал все эти годы бездной, оказалось всего лишь выходом из банки с пьяным кавказским медом, собранным с азалии и рододендрона. Уже выдохшимся, потерявшим свой яд - навсегда.

Вдова


Я смотрю себе в глаза.
Смотрю долго, пока серебристые озера радужек не выйдут из берегов, сливаясь со старой амальгамой, разглаживая веки, лоб, все лицо, пока не растворят меня саму.
Я проспала почти трое суток, просыпаясь лишь для того, чтобы обновить жидкость в своем теле – сколько-то выпить, сколько-то излить. У меня железное здоровье - напрасный, случайный дар, и я совершенно уверена в том, что во мне не задержалось ни одной лишней капли воды. На четвертый день я, шатаясь от слишком долгого сна, подошла к зеркалу.

С зеркалами у меня с детства были свои отношения. Мать корила меня за кокетство, приговаривая, что смотреть не на что, что девчонки, крутящиеся перед зеркалом, обязательно приносят в подоле...

Но меня никогда не интересовало, насколько красиво мое отражение. Я искала глазами зеркало каждый раз, когда мне нужна была поддержка: то, что я отражаюсь в зеркалах, подтверждало, что я существую на самом деле, что все происходящее со мной – реальность, а не мимолетный сон глубоководного, совсем иначе устроенного существа. Мое «Я», которое казалось мне чем-то абстрактным, обретало лицо. И я разглядывала себя с холодным любопытством, как будто чужого, но таинственным образом связанного со мной человека: вот чужой нос, вот чужой рот... Чувство отчуждения обеспечивало дистанцию между мной и этоим лицом в стекле, дистанцию, достаточную для диалога. И в итоге я привыкла советоваться со своим отражением. Ему я могла доверять более всего: я была одинока.

Мать не любила меня. Именно не – любила. Не ненавидела, не презирала, просто не испытывала любви. Если бы можно было поймать и зафиксировать в слове ее сущность, то этим словом было бы «усталость». Любое движение души требовало от нее усилия, и она шла по уже проверенным дорожкам. Дочь должна быть сыта, здорова, одета. Мать не требовала за свои равнодушные заботы благодарности – у нее не было сил принять ее.Она даже особо не вдумывалась в то, что означает формула «принести в подоле», которой преследовала меня неотвязно.

Зато вдумалась я.

Мне шел одиннадцатый год, когда она впервые отправила меня на рынок одну. Я до сих пор не знаю, что заставило меня прошататься по городу с покупками до вечера. Мать открыла дверь с половой тряпкой наперевес, и уже собралась отвесить мне вялую дежурную оплеуху, но испуганно отшатнулась вглубь квартиры – из-под задранного платья, подол которого я держала в руках, сочилась кровь. Шагнув в квартиру, я опустила руки, и на пол вывалился кусок парного мяса.
- Вырезка. Принесла в подоле, - сказала я, и ушла в ванную.

Когда я вернулась, мать молча поставила передо мной борщ. С тех пор она не смотрела мне в глаза – никогда. Даже с фотографии на могильном камне она смотрит куда-то поверх моей головы.

Я росла голенастой большеголовой девочкой, бледным саженцем на болоте промышленного города. Я должна была чувствовать себя несчастной, но не чувствовала. Мое одиночество еще не тяготило меня: у меня были реки и каналы, призрачные огоньки старых подворотен, белесые ночи, в которые я смотрела в окно напротив, и внизу живота ширилась сладкая пустота. Я ждала, когда осторожно откроется рама, мелькнет всклокоченная голова, и в летних сумерках затлеет огонек папиросы курящего тайком от родителей подростка. Я знала, что его зовут Кибир, что он ходит в художественную школу, и была готова отдать все, что угодно, лишь бы учиться там же, быть рядом, быть увиденной. Но я не умела рисовать. Все, что я могла – в такт с ним затягиваться сигаретой, стащенной у матери.

...опершись обеими руками о старое, массивное трюмо, я вижу краем зрения отражение стены двора-колодца, мозаику из темных и светящихся окон. Я вижу, но не осознаю: мое сознание покоится где-то в глубине расплескавшейся серебристой, мертвой воды.

Но что-то выталкивает меня со дна. Что-то, чего быть не может, что пугает меня. Жидкое серебро стремительно уменьшается, поглощает само себя, и в туннель расширившихся зрачков льется отраженный свет окна, которое не должно, не может светиться.

Руки сжимают витые деревянные боковины, каменная спина гудит напряженными мышцами.

Я смотрю себе в глаза. И боюсь повернуться.

Рашид


- Ну и зачем тебя понесло на актерский? – она лениво накручивает на палец прядь моих волос, – Если не сопьешься к диплому, получишь образование, которое вне профессии – не пришей пизде рукав. А будут ли у тебя роли и карьера, или будешь всю жизнь играть узбекского зайчика на утренниках – непредсказуемо. Ни от таланта не зависит, ни от усилий. Послушай старую тетю, иди учиться на бухгалтера. Тетя работала в кино, тетя знает.

- Татарского, - говорю я, проводя ладонью по ее спине.
- Что?
- Татарского зайчика. Я не узбек, я татарин.
- Тем более. Пьющий татарский зайчик, ненавидящий детей и Новый год.
- Думешь, пьющий бухгалтер – лучше?
- Все, что угодно лучше актера, балерины, поэта и прочей художественной нечисти. Вот я учусь в кулинарном ПТУ, отучусь, и буду стряпухой. Замуж выйду за слесаря, буду ему мясо жареное ломтями в тарелку класть. Буду, как все – зарплата по десятым числам, работа пять дней в неделю, в отпуск – в Турцию.
- Как все, ага. Ты же сама жаловалась, что сокурсницы тебя достают расспросами о знаменитостях, и держат за придурошную. Не будешь ты как все, ты уже не как все – взрослая тетка с диплом литинститута посреди 16 летних пэтэушниц. Помаешься дурью, да и книжку еще одну напишешь. Про это все и напишешь.
- Нет уж. Никаких больше книг. А ты – беги в свою общагу. Давай, давай. Уже поздно, спать пора, а я во сне храплю. И подумай о курсах бухгалтеров.

Я почему-то думал, что останусь до утра, хотя терпеть не могу ночевать в чужих постелях, дышать чужим запахом, искать во сне удобную позу, считаясь с телом рядом. Шагая по темнеющим улицам, я с удивлением понимаю, что разочарован: мне действительно хотелось заснуть рядом с Софьей, и рядом с ней проснуться. Ей 35, может быть, она не хотела, чтобы я видел утром сеточку морщин и прочие приметы начала осени? Но мне хотелось их увидеть.

Она не обещала позвонить, и небрежно кинула бумажку с номером мобильного на подоконник. Не позвонит. Бумажку выбросит. Я сам много раз выкидывал из карманов номера телефонов случайных ночных знакомых, даже не вспомнив, чей это номер. Но сегодня я чувствую, что мне чего-то недодали. Чего-то важного. Уже подходя к общаге, я понимаю, что не хочу домой. В галерее Эллы открытие выставки. Накурено так, что воздух видно. На стульчике стоит огромный, стиженый «под лыску» мужик с пудовыми кулаками и шкиперской бородой, и читает стишок:

Я – прекрасная Пусевна,
Лысая снегурочка,
У меня гнилые зубы,
И сама я – дурочка!

- Это что? – шепотом спрашиваю я у хозяйки, безуспешно пытающейся принять томный вид: с сельским румянцем на щеках томность сочетается слабо.
- О, это Пусевна, он такой частный арт-дилер. Правда, милый?
- Очень. Как павиан. Интересно, когда его начнут бить? Через полчаса, или прямо сейчас?
- Не начнут. В прошлый раз ...
- В прошлый раз я манерно повела мизинцем, и выбила обидчику глаз! – Пусевна с грохотом спрыгивает со стула, и шумно распространяется в пространстве, - где прекрасные миллионеры? Приведите мне вон ту юницу, я вижу на юнице большие брильянты! У меня есть покупатель вон на того маленького Кибира. Представляешь, я вчера в туалете отдалась коню. Конь был мелкий, мне его пришлось подсадить, и держать! Пойдем, цыпа церемонная, я покажу тебе настоящее искусство! Оно у меня вот тут, в пакетике.

Пусевна уносится вдаль, увлекая за собой жертву, которой вознамерился впарить настоящее исскуство из своего пакетика. Галерея пустеет, и я вываливаюсь в сырую осеннюю полночь. Решив сделать очередной прыжок в направлении пьющего зайчика, я захожу в магазин, и покупаю бутылку дорогой водки: от съемок в рекламе у меня остались непотраченные деньги и стойкое отвращение к мартини.

Я долго хожу по ночному городу, прихлебывая водку. Пока не поднимется туман над водой, и в еще темном воздухе появится ощущение надвигающегося рассвета – этот город мой. С ночными кострами бомжей во дворах, целующимися в подворотнях парочками, бело-синими патрульными машинами, тускло светящимися куполами храмов, холодным дыханием рек.

Софья


- Вы понимаете, что я должен вас уволить? – низенький пузатый человечек нервно расхаживал перед Софьей.
- Понимаю, понимаю.
- Как вы вообще могли это сделать? Ладно, не любите вы животных, но как вы могли поставить под угрозу финансирование журнала?!
- Эээ.. ну вот как-то так. - Софья насмешливо глядела на генерального из-под челки. Всерьез воспринимать человека, который выглядел, как морская свинка, пахнул морской свинкой, и вел себя, как морская свинка, она не могла.
- Все, пишите заявление по собственному желанию, и заберите расчет.

Уходя, Софья боролась с искушением вернуться, и понаблюдать за генеральным в замочную скважину: она была уверена, что генеральный, как всякая уважающая себя морская свинка, будет нервно грызть ножки мебели. Она уже почти дошла до лифта, когда искушение победило. Резко распахнув дверь в кабинет, она оглядела бывшее начальство, резво снимавшее стружку с карандаша длинными желтыми зубами.

- Я так и думала! - медленно и торжественно сказала Софья, и удалилась чеканным шагом, оставив генерального доедать карандаш «Кохинор».

- Меня уволили, - сказала она Сантехнику. Сантехник появился в ее жизни два дня назад, когда она позвонила в ДЭЗ и оставила заявку с формулировкой «странные звуки в водопроводной трубе». У него были большие глаза цвета темной вишни, широкие запястья и волнующее имя Карен.

«Святая Катерина, пошли мне армянина», - пробормотала тогда Софья, принимая эффектную позу на подоконнике. Молодого и красивого Сантехника посылало ей само провидение, как спутника в новой, полной простого полезного труда жизни. С трубами было все нормально, но в этом Софья и не сомневалась: мысль о собственном безумии укоренилась в ней прочно, как гвоздь, держащий бантик на черепе лысой девочки. Сантехника она вызвала для очистки совести. Ну, и для того, чтобы поменять протекающий смеситель.

- Почему уволили? Разве можно уволить главного редактора?
- Главный редактор – наемный работник. Над ним есть генеральный директор издательского дома, учредители... Потому что журнал посвящен борьбе за права животных. Высшая цель – получение животными избирательного права. Кто-то же должен ходить на выборы. Вот белочки, зайчики, индюки и собачки пойдут строем на выборы, и проголосуют за Олега Цаплю – кандидата от Партии Животных. Кто лапкой, кто клювиком. Он этот журнал и финансирует.
- Я знаю, это тот, который голым у метро на четвереньках бегал, и кусался. А уволили-то почему?
- Потому что я написала в колонке главного редактора о том, как правильно выбрать черепаху для черепахового супа. И как ее правильно варить. Ну и хорошо, все равно я устраивалась только чтобы подработать, пока учусь.
- Аааа... – глубокомысленно промычал Карен, и принял позу лотоса, сплетя мускулистые волосатые ноги.

Софья вздрогнула. Это был второй тревожный сигнал. Первым тревожным сигналом стало кареново вегетарианство. Вообще он был слишком «отмыт» для простого работяги, и это Софью разочаровывало. Ей хотелось сейчас всего большого и грубого: больших кусков запеченого мяса, водки в пузатых графинах, сильного и простого секса в миссионерской позе. Карен предпочитал гречку с вешенками, зеленый чай и избранные места из Камасутры. Все было не так.

Правда, можно было не переживать по поводу заработка: сантехникам платили хорошо. Гораздо лучше, чем главному редактору этого животноводческого листка.

... Карен не шевелился. Софья знала, что сидеть он так может до вечера. Она обошла вокруг него несколько раз, потом задумчиво потыкала пальцем в бок. Реакции не последовало: йог-сантехник пребывал в глубокой нирване.

Софья ушла на кухню, достала размороженную курицу, и открыла свежеустановленный смеситель: теперь пение воды было чистым, без хрипов и тремоляций.

- Ну, подруга, что скажешь? - Софья не сомневалась, что голос воды имеет женскую природу.
- L'amour est un oiseau rebelle que nul ne peut apprivoiser, et c'est bien en vain qu'on l'appelle, s'il lui convient de refuser! - с готовностью откликнулся хабанерой кран.
- Ну да конечно, nul ne peut! – буркнула Софья, и ловким движением отрубила курице ногу.

Read more... )
almat_malatov: (Default)
начало

Рашид


… Дверь купе распахнулась рывком, и в проеме появилась мрачная проводница. На правой груди ее красовалась табличка «Людмила», и взгляд невольно искал – как же зовут левую грудь? Посмотрела на дешевые джинсы, волосы по плечи, бутылку дешевого пива. Собралась спросить ехидно – будет ли пассажир брать белье, или на голых полках поедет? Матрас без белья не положен, так-то! Но встретилась взглядом с длинными, темными глазами, швырнула комплект постельного белья, буркнула про двадцать рублей.

- Вас кто-то расстроил? – неожиданно спросил парень. Кто ж такую красивую женщину обидел? Вот, возьмите деньги. И улыбнитесь. Обязательно улыбнитесь.

Обаяние Рашида растекалось по купе магнитным полем.

- Тю, Казанова! У меня сын тебя старше! – зардевшаяся Людка неосознанно выпрямила спину, и завела за ухо желтую пергидролевую прядь. Заходи через полчаса за чаем, красавец – и уже мягко прикрыла дверь. В коридоре она поняла, что улыбается. «Вот же ж кобелюга растет» - прыснула Людка, и добродушно покачала головой.

…Проводницу семь часов назад я обаял без какого-либо умысла – привычка нравиться стала моей второй натурой. И хорошо, если второй, а не единственной. Актер Актерыч, душка, лжец.

На уроках биологии нам рассказывали о потенциале действия, о нарастающем плавной кривой напряжении, которое в определенный момент делает резкий пикообразный скачок. И в этот момент происходит сокращение, спазм, страсть, любовь.

Мои чувства никогда не достигали пика. Плавная кривая, нежность, привязанность, и – обратно.

Я прислоняю ладонь к холодному стеклу окна в вагонном тамбуре, обогревая вселенную на миллиардную долю градуса. Поезд придет в город Пэ через час, проехав сквозь низкий и тяжелый северный рассвет. Заспанная проводница выходит в тамбур с сигаретой, и сонно улыбается.

- Не спится, Рашидка?
- Я люблю встречать рассвет. Днем посплю.
- У тебя еще есть время на рассветы. А у меня нет. Каждый метр рельсов -секунда. Каждый стук колеса – удар сердца. И сколько их еще осталось, этих секунд с ударами. Бабий век – сорок лет, слышал?
- Да брось, Люд. Все время, которое тебе осталось – твое. Полюбишь кого-нибудь. И перестанешь слышать, как колеса уносят твою жизнь. Вообще перестанешь слышать стук колес.
- Да кого тут полюбишь? Я в пассажирах-то уже давно вижу не мужиков, а источник неприятностей. Где любовь-то искать?
- А не надо искать. Когда будешь готова полюбить, тебе на ногу в трамвае наступят – и все случится.
- Хороший ты парень, хоть и чучмек - Людка тушит сигарету резким, мужским движением, и выходит из тамбура. – Сдавайте белье! – орет она хриплым сопрано, и колотит в двери купе.

Через час поезд дергается, и останавливается. Перрон быстро покрывается большими кляксами, темно-серыми на сером: идет дождь. И я иду вслед за ним – от вокзала до середины центрального проспекта, сворачиваю в переулок, толкаю тяжелую дверь похожего на тюрьму здания. Вахтерша добродушно называет меня блядлом, Машка с третьего курса проходит мимо, стараясь держаться прямо: Машка пьяна. То ли уже, то ли еще. В восемь утра в общежитии театрального института возможны оба варианта: жизнь начинающей актрисы полна соблазнов, большой город полон начинающих актрис.

В моей комнате все еще продолжается вечер. На кровати валяются гитара и неопознанная парочка; на другой - сосед, приобнявши за плечи пьяненькую девицу, орет: «О, Рашка! У тебя гондоны есть?».

- Вот, как раз твой размерчик – я беру с тумбочки пипетку, и срываю с нее резиновый колпачок, - лови!

И иду в душ под хохот парочки, оставив пунцового соседа реабилитировать свои мужские достоинства.

Я стою под колющими кожу струями, чувствуя, как наваливается усталость. Каждую секунду кажется, что рука уже потянулась выключить воду, что сейчас я выйду из душа, выгоню гостей допивать в коридор, и наконец-то засну. Но проходит минута, две, пятнадцать, а я все еще стою, рассматривая воду, бегущую по моему телу.

Город залит серым ватным светом. В трех кварталах к северу Софья торгуется с квартирной хозяйкой, Виктор курит вместе с бабушкой в квартире на окраине Москвы, вдова Кибира спит в обнимку с подушкой, так и не снявши черного шелкового костюма.
Дождь смывает все, что осталось от лета, и кажется, что первое сентября было всегда.

Софья

Туалет был ужасен. На полу валялось использованное. Вот именно так – «использованное», уточнять, что именно, Софье не хотелось. На стене красовалось накорябанное синюшным маркером: «Костян, не жидись, купи Любе тампекс». Короче, интерьер был ужасен – и привычен. Если не знать того, что это сортир столовой кулинарного ПТУ, он вполне мог сойти за отхожее место в любой литераторской рюмочной.

Софья нетерпеливо крутанула кран. Кран чихнул, и разразился тирольской руладой.
- Ты это, хватит песен. Давай по делу. Твоя была идея с ПТУ? Твоя. И что теперь мне делать с этой кодлой?

Кодла сидела за столом в студенческой столовой, и, дрожа раскрасневшимися лицами, взволнованно орала: «не плааааачь! Еще одна осталась дочь у нас с тобой! - Дочь или ночь? - Не важно! Еще один раз прошепчу тебе – ты мой!»…

- Что? Наладить с девочками контакт? Да в каком месте они девочки? Это я, я по сравнению с ними девочка!

Кто-то со всей дури дернул дверь. Хлипкий крючок отвалился, и два будущих кондитера уставились на тетку, ожесточенно что-то втолковывающую водопроводному крану.

- «Черным», видать, втерлась. Серьезная баба – и студенты уважительно расступились перед Софьей. Та плюнула в кран, и с обреченным видом потащилась обратно за стол.

- А как вы думаете, девочки, – неестественно оживленно начала она, - на каком свидании можно интим – на пятом, или на шестом?
- Ну, если в первые два часа не дала, так потом и смыслу нет.
- П-ппочему? – Софья подавилась самогоном, контрабандой пронесенным в столовую, и разлитым в стаканы под видом чая («да зачем еще идти в кафе, деньги тратить? Я от мамки первач привезла, пойдем в столовку, возьмем чаю, и нормуль»).
- Ну так он же за два часа нажрется, и не сможет ничего, - собеседница повела пышным плечом.

Идея «наладить контакт» была явно неудачной. Софья привыкла советоваться с голосом из водопроводных труб, это было даже по-своему удобно: достаточно было открыть любой кран, где бы он не находился. Немного раздражала привычка неведомого голоса сначала петь, а потом уже давать советы, но привыкнуть можно к чему угодно. Обычно советы были вполне разумны: кран в вокзальном туалете подсказал, где снять комнату в коммуналке, душ напел адрес ПТУ и список необходимых документов… Но вот совет подружиться с сокурсницами казался все более и более идиотским. «Это не пэтэушницы», - с отчаяньем подумала Софья под циничный гогот сокурсниц. «Это какие-то… поэтессы?»

- Корнеева! – над столом грозно возвышалась посудомойка. – Ты опять бухло пронесла?
- Да эт чай, теть Нин, - буркнула несчастная, и героически проглотила полстакана первача.
- Да знаю я твой чай, кобыла! – по столу грозно шмякнула тряпка. – А вот ты-то что с ними расселась, взрослая тетка! – и тряпка нацелилась на Софью.

Софья встрепенулась. Ситуация была знакомой, и наконец-то стало понятно, как себя вести.
- Я тебе щас тряпку в грызло вколочу, шмара ты портовая, - спокойно сказала она, и начала подниматься из-за липкого пластикового столика.
- Милицию вызову! – тетка на всякий случай отошла подальше.
- Давай, давай. Ты мне – милицию, я тебе – скорую. Вот и сочтемся.

Тетка ретировалась с тихим матерком. Софья совершенно точно знала, что она больше не подойдет: посудомойки всех столовых и рюмочных отлично понимали язык силы, вернее, не понимали никакого другого.

Девицы за столом тихо оползали – алкоголь размывал юные мозги, как струя кипятка сахар. «Контакт состоялся», - устало подумала Софья, и вышла из столовой.

Небо над головой было чистым и бесцветным. Все еще зеленую листву хотелось согреть в ладонях – она была такой беззащитной перед наступающими холодами. Спиртное и прозрачные, призрачные проспекты сложно смешивались внутри сознания, давая то ощущение счастья, которое неизбежно заканчивается слезами.

«Я же все равно сумасшедшая», - с облегчением вспомнила Софья, и подкралась поближе к впереди идущему длинноволосому парню. Она ждала, что от внезапного поцелуя в ухо он вскинется с коротким всхрапом, как испуганный конь. Но он всего лишь обернулся с удивленной улыбкой, и из-под длинных век встрепенулось узнавание.

«Вот черт», - и свежеиспеченная студентка кулинарного ПТУ глупо хихикнула, уставившись в лицо, на которое всего сутки назад она смотрела сквозь стекло вагона метро.


Виктор


Я боюсь всего, что не боится меня. Я боюсь полюбить тех, кем не смогу управлять, чьи души не смогу разрушить, упиваясь жалостью к чужой агонии. Лолита должна умереть.

Я боюсь моря, боюсь высоты, боюсь корявых, но сильных стихов, боюсь пудовых кулаков и обветренных лиц.

Боюсь мощного, раскрывающегося крыльями разворота мужских плеч, жесткого ворса на груди, крепких шершавых икр. Боюсь терпкого запаха пота, который пропитывает насквозь, боюсь собственного крика в оргазме, когда лицо искривляется, становится жалким и уязвимым.

Я боюсь бездны, приоткрытой мне Кибиром двадцать лет назад. И продолжаю ходить по ее краю.

На экране телевизора мужчина с жесткими скулами уверенно и похотливо проводит большим пальцем по краю стакана. У меня никогда не будет ни таких скул, ни таких темных очков. У этого безымянного манекенщика, в свою очередь, никогда не будет диссертации по славистике, но разве это сделает мои черты лица жестче?

Можно купить такие же очки, можно вшить в скулы пористый пластик, но мое лицо не станет таким же. Другим – но не таким же. Есть женщины, которые смотрятся в вечерних платьях нелепо, есть лица, которые бесполезно менять.

Я, затаив дыхание, жду – может быть, именно в этом повторе ролика его палец соскользнет в бесцветную терпкую жидкость, и самодовольство сменится растерянностью? Но палец не соскальзывает, я даже чувствую, как пахнет мартини, за рекламу которого заплачено этому самодовольному кобелю. Запах вермута почти физически висит в воздухе. Или не почти?

- Да закрой же окно, - кричу я бабушке. – У меня голова болит от полыни!
- У тебя голова болит от злости на самого себя. – Бабушке даже не приходит в голову обернуться, ее силуэт хрупок и неподвижен в душных сумерках первого сентябрьского вечера. – Что ты бесишься, как стрекоза в меду? Только силы растрачиваешь. Лучше поищи горлышко у банки.
- Ты же не ищешь выход!
- А я уже нашла. Я уже сижу на краю. Крылья обсохнут – и я полечу.
- Если нашла – почему не показываешь мне?
- У нас разные банки, и разный мед. Мой – дягилевый, а твой – кавказский, ядовитый. Иди на свет. Не сиди тут со мной. Иди.

Я хлопаю дверью, и ухожу к себе. Окна раскрыты, но все равно душно. Бессмысленно выходить на улицу – полынь стоит в воздухе вязкой дурниной.

Через два часа, проводив милицию и скорую, я звоню в перевозку. «В ожидании ответа оператора», - говорит мне нежный голос, - «прослушайте, пожалуйста, рекламные объявления. В продаже имеются пластиковые чехлы на змейке, синего и серебристого цвета, стоимостью 63 рубля»…

До того, как ее увезут, я лихорадочно роюсь в старомодной дамской сумке – ищу пузырек с давно выпавшим в кристаллы веществом. Мне почему-то кажется, что его увезут вместе с бабушкой. Даже хорошо, что родители не успеют прилететь из Калифорнии на похороны – я спрячу этот пузырек, 50 лет назад привезенный бабушкой из каких-то путешествий. Память причудлива, и для меня все мое детство – это золотистые кристаллы во флакончике с притертой пробкой, залитой сургучом.

Заснуть мне удается только через два дня, вернувшись с кладбища. Я двое суток звонил по старым телефонным номерам, выгадывая, как именно время изменило коды АТС. Слушал старческие граммофонные голоса, рассказывающие мне о женщине, которую я совсем не знал. Звонил Фариду, и дозвонился по цепочке – его семья переезжала много раз. Я удивился тому, что он жив, мне казалось, что все прошлое умерло вместе с бабушкой. «Сохранила ли она розовое масло, которое я подарил ей?» - старик плачет где-то под Бугульмой. «Не знаю», - сочувственно говорю я, сжимая пузырек сквозь ткань кармана.

Я засыпаю тяжело, сон давит на меня ватником, я совершенно уверен, что не сплю до конца.
- Знаешь, я не верю в возможность любви, - говорит мне бабушка во сне. Она сидит на подоконнике, болтая ногами.
- Я тоже больше не верю, - отвечаю я, и просыпаюсь от тяжелой, мучительной тоски, которая приходит после необратимых потерь: неужели действительно больше не верю?
Неужели она действительно больше не заговорит со мной? И нужно ли оплачивать теперь кабельное телевидение?
- Подожди – вскрикивает из расплывающегося сна бабушка. Она бросает в меня чем-то, и я успеваю увидеть, что это томик Базена. Я читал этот роман в юности, он показался мне вычурным и отвратительным. "Встань, и иди", - назывался он. Я встаю и иду, захлопывая за собой дверь квартиры. То, что я считал все эти годы бездной, оказалось всего лишь выходом из банки с пьяным кавказским медом, собранным с азалии и рододендрона. Уже выдохшимся, потерявшим свой яд - навсегда.

Вдова


Я смотрю себе в глаза.
Смотрю долго, пока серебристые озера радужек не выйдут из берегов, сливаясь со старой амальгамой, разглаживая веки, лоб, все лицо, пока не растворят меня саму.
Я проспала почти трое суток, просыпаясь лишь для того, чтобы обновить жидкость в своем теле – сколько-то выпить, сколько-то излить. У меня железное здоровье - напрасный, случайный дар, и я совершенно уверена в том, что во мне не задержалось ни одной лишней капли воды. На четвертый день я, шатаясь от слишком долгого сна, подошла к зеркалу.

С зеркалами у меня с детства были свои отношения. Мать корила меня за кокетство, приговаривая, что смотреть не на что, что девчонки, крутящиеся перед зеркалом, обязательно приносят в подоле...

Но меня никогда не интересовало, насколько красиво мое отражение. Я искала глазами зеркало каждый раз, когда мне нужна была поддержка: то, что я отражаюсь в зеркалах, подтверждало, что я существую на самом деле, что все происходящее со мной – реальность, а не мимолетный сон глубоководного, совсем иначе устроенного существа. Мое «Я», которое казалось мне чем-то абстрактным, обретало лицо. И я разглядывала себя с холодным любопытством, как будто чужого, но таинственным образом связанного со мной человека: вот чужой нос, вот чужой рот... Чувство отчуждения обеспечивало дистанцию между мной и этоим лицом в стекле, дистанцию, достаточную для диалога. И в итоге я привыкла советоваться со своим отражением. Ему я могла доверять более всего: я была одинока.

Мать не любила меня. Именно не – любила. Не ненавидела, не презирала, просто не испытывала любви. Если бы можно было поймать и зафиксировать в слове ее сущность, то этим словом было бы «усталость». Любое движение души требовало от нее усилия, и она шла по уже проверенным дорожкам. Дочь должна быть сыта, здорова, одета. Мать не требовала за свои равнодушные заботы благодарности – у нее не было сил принять ее.Она даже особо не вдумывалась в то, что означает формула «принести в подоле», которой преследовала меня неотвязно.

Зато вдумалась я.

Мне шел одиннадцатый год, когда она впервые отправила меня на рынок одну. Я до сих пор не знаю, что заставило меня прошататься по городу с покупками до вечера. Мать открыла дверь с половой тряпкой наперевес, и уже собралась отвесить мне вялую дежурную оплеуху, но испуганно отшатнулась вглубь квартиры – из-под задранного платья, подол которого я держала в руках, сочилась кровь. Шагнув в квартиру, я опустила руки, и на пол вывалился кусок парного мяса.
- Вырезка. Принесла в подоле, - сказала я, и ушла в ванную.

Когда я вернулась, мать молча поставила передо мной борщ. С тех пор она не смотрела мне в глаза – никогда. Даже с фотографии на могильном камне она смотрит куда-то поверх моей головы.

Я росла голенастой большеголовой девочкой, бледным саженцем на болоте промышленного города. Я должна была чувствовать себя несчастной, но не чувствовала. Мое одиночество еще не тяготило меня: у меня были реки и каналы, призрачные огоньки старых подворотен, белесые ночи, в которые я смотрела в окно напротив, и внизу живота ширилась сладкая пустота. Я ждала, когда осторожно откроется рама, мелькнет всклокоченная голова, и в летних сумерках затлеет огонек папиросы курящего тайком от родителей подростка. Я знала, что его зовут Кибир, что он ходит в художественную школу, и была готова отдать все, что угодно, лишь бы учиться там же, быть рядом, быть увиденной. Но я не умела рисовать. Все, что я могла – в такт с ним затягиваться сигаретой, стащенной у матери.

...опершись обеими руками о старое, массивное трюмо, я вижу краем зрения отражение стены двора-колодца, мозаику из темных и светящихся окон. Я вижу, но не осознаю: мое сознание покоится где-то в глубине расплескавшейся серебристой, мертвой воды.

Но что-то выталкивает меня со дна. Что-то, чего быть не может, что пугает меня. Жидкое серебро стремительно уменьшается, поглощает само себя, и в туннель расширившихся зрачков льется отраженный свет окна, которое не должно, не может светиться.

Руки сжимают витые деревянные боковины, каменная спина гудит напряженными мышцами.

Я смотрю себе в глаза. И боюсь повернуться.

Рашид


- Ну и зачем тебя понесло на актерский? – она лениво накручивает на палец прядь моих волос, – Если не сопьешься к диплому, получишь образование, которое вне профессии – не пришей пизде рукав. А будут ли у тебя роли и карьера, или будешь всю жизнь играть узбекского зайчика на утренниках – непредсказуемо. Ни от таланта не зависит, ни от усилий. Послушай старую тетю, иди учиться на бухгалтера. Тетя работала в кино, тетя знает.

- Татарского, - говорю я, проводя ладонью по ее спине.
- Что?
- Татарского зайчика. Я не узбек, я татарин.
- Тем более. Пьющий татарский зайчик, ненавидящий детей и Новый год.
- Думешь, пьющий бухгалтер – лучше?
- Все, что угодно лучше актера, балерины, поэта и прочей художественной нечисти. Вот я учусь в кулинарном ПТУ, отучусь, и буду стряпухой. Замуж выйду за слесаря, буду ему мясо жареное ломтями в тарелку класть. Буду, как все – зарплата по десятым числам, работа пять дней в неделю, в отпуск – в Турцию.
- Как все, ага. Ты же сама жаловалась, что сокурсницы тебя достают расспросами о знаменитостях, и держат за придурошную. Не будешь ты как все, ты уже не как все – взрослая тетка с диплом литинститута посреди 16 летних пэтэушниц. Помаешься дурью, да и книжку еще одну напишешь. Про это все и напишешь.
- Нет уж. Никаких больше книг. А ты – беги в свою общагу. Давай, давай. Уже поздно, спать пора, а я во сне храплю. И подумай о курсах бухгалтеров.

Я почему-то думал, что останусь до утра, хотя терпеть не могу ночевать в чужих постелях, дышать чужим запахом, искать во сне удобную позу, считаясь с телом рядом. Шагая по темнеющим улицам, я с удивлением понимаю, что разочарован: мне действительно хотелось заснуть рядом с Софьей, и рядом с ней проснуться. Ей 35, может быть, она не хотела, чтобы я видел утром сеточку морщин и прочие приметы начала осени? Но мне хотелось их увидеть.

Она не обещала позвонить, и небрежно кинула бумажку с номером мобильного на подоконник. Не позвонит. Бумажку выбросит. Я сам много раз выкидывал из карманов номера телефонов случайных ночных знакомых, даже не вспомнив, чей это номер. Но сегодня я чувствую, что мне чего-то недодали. Чего-то важного. Уже подходя к общаге, я понимаю, что не хочу домой. В галерее Эллы открытие выставки. Накурено так, что воздух видно. На стульчике стоит огромный, стиженый «под лыску» мужик с пудовыми кулаками и шкиперской бородой, и читает стишок:

Я – прекрасная Пусевна,
Лысая снегурочка,
У меня гнилые зубы,
И сама я – дурочка!

- Это что? – шепотом спрашиваю я у хозяйки, безуспешно пытающейся принять томный вид: с сельским румянцем на щеках томность сочетается слабо.
- О, это Пусевна, он такой частный арт-дилер. Правда, милый?
- Очень. Как павиан. Интересно, когда его начнут бить? Через полчаса, или прямо сейчас?
- Не начнут. В прошлый раз ...
- В прошлый раз я манерно повела мизинцем, и выбила обидчику глаз! – Пусевна с грохотом спрыгивает со стула, и шумно распространяется в пространстве, - где прекрасные миллионеры? Приведите мне вон ту юницу, я вижу на юнице большие брильянты! У меня есть покупатель вон на того маленького Кибира. Представляешь, я вчера в туалете отдалась коню. Конь был мелкий, мне его пришлось подсадить, и держать! Пойдем, цыпа церемонная, я покажу тебе настоящее искусство! Оно у меня вот тут, в пакетике.

Пусевна уносится вдаль, увлекая за собой жертву, которой вознамерился впарить настоящее исскуство из своего пакетика. Галерея пустеет, и я вываливаюсь в сырую осеннюю полночь. Решив сделать очередной прыжок в направлении пьющего зайчика, я захожу в магазин, и покупаю бутылку дорогой водки: от съемок в рекламе у меня остались непотраченные деньги и стойкое отвращение к мартини.

Я долго хожу по ночному городу, прихлебывая водку. Пока не поднимется туман над водой, и в еще темном воздухе появится ощущение надвигающегося рассвета – этот город мой. С ночными кострами бомжей во дворах, целующимися в подворотнях парочками, бело-синими патрульными машинами, тускло светящимися куполами храмов, холодным дыханием рек.

Софья


- Вы понимаете, что я должен вас уволить? – низенький пузатый человечек нервно расхаживал перед Софьей.
- Понимаю, понимаю.
- Как вы вообще могли это сделать? Ладно, не любите вы животных, но как вы могли поставить под угрозу финансирование журнала?!
- Эээ.. ну вот как-то так. - Софья насмешливо глядела на генерального из-под челки. Всерьез воспринимать человека, который выглядел, как морская свинка, пахнул морской свинкой, и вел себя, как морская свинка, она не могла.
- Все, пишите заявление по собственному желанию, и заберите расчет.

Уходя, Софья боролась с искушением вернуться, и понаблюдать за генеральным в замочную скважину: она была уверена, что генеральный, как всякая уважающая себя морская свинка, будет нервно грызть ножки мебели. Она уже почти дошла до лифта, когда искушение победило. Резко распахнув дверь в кабинет, она оглядела бывшее начальство, резво снимавшее стружку с карандаша длинными желтыми зубами.

- Я так и думала! - медленно и торжественно сказала Софья, и удалилась чеканным шагом, оставив генерального доедать карандаш «Кохинор».

- Меня уволили, - сказала она Сантехнику. Сантехник появился в ее жизни два дня назад, когда она позвонила в ДЭЗ и оставила заявку с формулировкой «странные звуки в водопроводной трубе». У него были большие глаза цвета темной вишни, широкие запястья и волнующее имя Карен.

«Святая Катерина, пошли мне армянина», - пробормотала тогда Софья, принимая эффектную позу на подоконнике. Молодого и красивого Сантехника посылало ей само провидение, как спутника в новой, полной простого полезного труда жизни. С трубами было все нормально, но в этом Софья и не сомневалась: мысль о собственном безумии укоренилась в ней прочно, как гвоздь, держащий бантик на черепе лысой девочки. Сантехника она вызвала для очистки совести. Ну, и для того, чтобы поменять протекающий смеситель.

- Почему уволили? Разве можно уволить главного редактора?
- Главный редактор – наемный работник. Над ним есть генеральный директор издательского дома, учредители... Потому что журнал посвящен борьбе за права животных. Высшая цель – получение животными избирательного права. Кто-то же должен ходить на выборы. Вот белочки, зайчики, индюки и собачки пойдут строем на выборы, и проголосуют за Олега Цаплю – кандидата от Партии Животных. Кто лапкой, кто клювиком. Он этот журнал и финансирует.
- Я знаю, это тот, который голым у метро на четвереньках бегал, и кусался. А уволили-то почему?
- Потому что я написала в колонке главного редактора о том, как правильно выбрать черепаху для черепахового супа. И как ее правильно варить. Ну и хорошо, все равно я устраивалась только чтобы подработать, пока учусь.
- Аааа... – глубокомысленно промычал Карен, и принял позу лотоса, сплетя мускулистые волосатые ноги.

Софья вздрогнула. Это был второй тревожный сигнал. Первым тревожным сигналом стало кареново вегетарианство. Вообще он был слишком «отмыт» для простого работяги, и это Софью разочаровывало. Ей хотелось сейчас всего большого и грубого: больших кусков запеченого мяса, водки в пузатых графинах, сильного и простого секса в миссионерской позе. Карен предпочитал гречку с вешенками, зеленый чай и избранные места из Камасутры. Все было не так.

Правда, можно было не переживать по поводу заработка: сантехникам платили хорошо. Гораздо лучше, чем главному редактору этого животноводческого листка.

... Карен не шевелился. Софья знала, что сидеть он так может до вечера. Она обошла вокруг него несколько раз, потом задумчиво потыкала пальцем в бок. Реакции не последовало: йог-сантехник пребывал в глубокой нирване.

Софья ушла на кухню, достала размороженную курицу, и открыла свежеустановленный смеситель: теперь пение воды было чистым, без хрипов и тремоляций.

- Ну, подруга, что скажешь? - Софья не сомневалась, что голос воды имеет женскую природу.
- L'amour est un oiseau rebelle que nul ne peut apprivoiser, et c'est bien en vain qu'on l'appelle, s'il lui convient de refuser! - с готовностью откликнулся хабанерой кран.
- Ну да конечно, nul ne peut! – буркнула Софья, и ловким движением отрубила курице ногу.

Read more... )
almat_malatov: (Default)
начало

Рашид


… Дверь купе распахнулась рывком, и в проеме появилась мрачная проводница. На правой груди ее красовалась табличка «Людмила», и взгляд невольно искал – как же зовут левую грудь? Посмотрела на дешевые джинсы, волосы по плечи, бутылку дешевого пива. Собралась спросить ехидно – будет ли пассажир брать белье, или на голых полках поедет? Матрас без белья не положен, так-то! Но встретилась взглядом с длинными, темными глазами, швырнула комплект постельного белья, буркнула про двадцать рублей.

- Вас кто-то расстроил? – неожиданно спросил парень. Кто ж такую красивую женщину обидел? Вот, возьмите деньги. И улыбнитесь. Обязательно улыбнитесь.

Обаяние Рашида растекалось по купе магнитным полем.

- Тю, Казанова! У меня сын тебя старше! – зардевшаяся Людка неосознанно выпрямила спину, и завела за ухо желтую пергидролевую прядь. Заходи через полчаса за чаем, красавец – и уже мягко прикрыла дверь. В коридоре она поняла, что улыбается. «Вот же ж кобелюга растет» - прыснула Людка, и добродушно покачала головой.

…Проводницу семь часов назад я обаял без какого-либо умысла – привычка нравиться стала моей второй натурой. И хорошо, если второй, а не единственной. Актер Актерыч, душка, лжец.

На уроках биологии нам рассказывали о потенциале действия, о нарастающем плавной кривой напряжении, которое в определенный момент делает резкий пикообразный скачок. И в этот момент происходит сокращение, спазм, страсть, любовь.

Мои чувства никогда не достигали пика. Плавная кривая, нежность, привязанность, и – обратно.

Я прислоняю ладонь к холодному стеклу окна в вагонном тамбуре, обогревая вселенную на миллиардную долю градуса. Поезд придет в город Пэ через час, проехав сквозь низкий и тяжелый северный рассвет. Заспанная проводница выходит в тамбур с сигаретой, и сонно улыбается.

- Не спится, Рашидка?
- Я люблю встречать рассвет. Днем посплю.
- У тебя еще есть время на рассветы. А у меня нет. Каждый метр рельсов -секунда. Каждый стук колеса – удар сердца. И сколько их еще осталось, этих секунд с ударами. Бабий век – сорок лет, слышал?
- Да брось, Люд. Все время, которое тебе осталось – твое. Полюбишь кого-нибудь. И перестанешь слышать, как колеса уносят твою жизнь. Вообще перестанешь слышать стук колес.
- Да кого тут полюбишь? Я в пассажирах-то уже давно вижу не мужиков, а источник неприятностей. Где любовь-то искать?
- А не надо искать. Когда будешь готова полюбить, тебе на ногу в трамвае наступят – и все случится.
- Хороший ты парень, хоть и чучмек - Людка тушит сигарету резким, мужским движением, и выходит из тамбура. – Сдавайте белье! – орет она хриплым сопрано, и колотит в двери купе.

Через час поезд дергается, и останавливается. Перрон быстро покрывается большими кляксами, темно-серыми на сером: идет дождь. И я иду вслед за ним – от вокзала до середины центрального проспекта, сворачиваю в переулок, толкаю тяжелую дверь похожего на тюрьму здания. Вахтерша добродушно называет меня блядлом, Машка с третьего курса проходит мимо, стараясь держаться прямо: Машка пьяна. То ли уже, то ли еще. В восемь утра в общежитии театрального института возможны оба варианта: жизнь начинающей актрисы полна соблазнов, большой город полон начинающих актрис.

В моей комнате все еще продолжается вечер. На кровати валяются гитара и неопознанная парочка; на другой - сосед, приобнявши за плечи пьяненькую девицу, орет: «О, Рашка! У тебя гондоны есть?».

- Вот, как раз твой размерчик – я беру с тумбочки пипетку, и срываю с нее резиновый колпачок, - лови!

И иду в душ под хохот парочки, оставив пунцового соседа реабилитировать свои мужские достоинства.

Я стою под колющими кожу струями, чувствуя, как наваливается усталость. Каждую секунду кажется, что рука уже потянулась выключить воду, что сейчас я выйду из душа, выгоню гостей допивать в коридор, и наконец-то засну. Но проходит минута, две, пятнадцать, а я все еще стою, рассматривая воду, бегущую по моему телу.

Город залит серым ватным светом. В трех кварталах к северу Софья торгуется с квартирной хозяйкой, Виктор курит вместе с бабушкой в квартире на окраине Москвы, вдова Кибира спит в обнимку с подушкой, так и не снявши черного шелкового костюма.
Дождь смывает все, что осталось от лета, и кажется, что первое сентября было всегда.

Софья

Туалет был ужасен. На полу валялось использованное. Вот именно так – «использованное», уточнять, что именно, Софье не хотелось. На стене красовалось накорябанное синюшным маркером: «Костян, не жидись, купи Любе тампекс». Короче, интерьер был ужасен – и привычен. Если не знать того, что это сортир столовой кулинарного ПТУ, он вполне мог сойти за отхожее место в любой литераторской рюмочной.

Софья нетерпеливо крутанула кран. Кран чихнул, и разразился тирольской руладой.
- Ты это, хватит песен. Давай по делу. Твоя была идея с ПТУ? Твоя. И что теперь мне делать с этой кодлой?

Кодла сидела за столом в студенческой столовой, и, дрожа раскрасневшимися лицами, взволнованно орала: «не плааааачь! Еще одна осталась дочь у нас с тобой! - Дочь или ночь? - Не важно! Еще один раз прошепчу тебе – ты мой!»…

- Что? Наладить с девочками контакт? Да в каком месте они девочки? Это я, я по сравнению с ними девочка!

Кто-то со всей дури дернул дверь. Хлипкий крючок отвалился, и два будущих кондитера уставились на тетку, ожесточенно что-то втолковывающую водопроводному крану.

- «Черным», видать, втерлась. Серьезная баба – и студенты уважительно расступились перед Софьей. Та плюнула в кран, и с обреченным видом потащилась обратно за стол.

- А как вы думаете, девочки, – неестественно оживленно начала она, - на каком свидании можно интим – на пятом, или на шестом?
- Ну, если в первые два часа не дала, так потом и смыслу нет.
- П-ппочему? – Софья подавилась самогоном, контрабандой пронесенным в столовую, и разлитым в стаканы под видом чая («да зачем еще идти в кафе, деньги тратить? Я от мамки первач привезла, пойдем в столовку, возьмем чаю, и нормуль»).
- Ну так он же за два часа нажрется, и не сможет ничего, - собеседница повела пышным плечом.

Идея «наладить контакт» была явно неудачной. Софья привыкла советоваться с голосом из водопроводных труб, это было даже по-своему удобно: достаточно было открыть любой кран, где бы он не находился. Немного раздражала привычка неведомого голоса сначала петь, а потом уже давать советы, но привыкнуть можно к чему угодно. Обычно советы были вполне разумны: кран в вокзальном туалете подсказал, где снять комнату в коммуналке, душ напел адрес ПТУ и список необходимых документов… Но вот совет подружиться с сокурсницами казался все более и более идиотским. «Это не пэтэушницы», - с отчаяньем подумала Софья под циничный гогот сокурсниц. «Это какие-то… поэтессы?»

- Корнеева! – над столом грозно возвышалась посудомойка. – Ты опять бухло пронесла?
- Да эт чай, теть Нин, - буркнула несчастная, и героически проглотила полстакана первача.
- Да знаю я твой чай, кобыла! – по столу грозно шмякнула тряпка. – А вот ты-то что с ними расселась, взрослая тетка! – и тряпка нацелилась на Софью.

Софья встрепенулась. Ситуация была знакомой, и наконец-то стало понятно, как себя вести.
- Я тебе щас тряпку в грызло вколочу, шмара ты портовая, - спокойно сказала она, и начала подниматься из-за липкого пластикового столика.
- Милицию вызову! – тетка на всякий случай отошла подальше.
- Давай, давай. Ты мне – милицию, я тебе – скорую. Вот и сочтемся.

Тетка ретировалась с тихим матерком. Софья совершенно точно знала, что она больше не подойдет: посудомойки всех столовых и рюмочных отлично понимали язык силы, вернее, не понимали никакого другого.

Девицы за столом тихо оползали – алкоголь размывал юные мозги, как струя кипятка сахар. «Контакт состоялся», - устало подумала Софья, и вышла из столовой.

Небо над головой было чистым и бесцветным. Все еще зеленую листву хотелось согреть в ладонях – она была такой беззащитной перед наступающими холодами. Спиртное и прозрачные, призрачные проспекты сложно смешивались внутри сознания, давая то ощущение счастья, которое неизбежно заканчивается слезами.

«Я же все равно сумасшедшая», - с облегчением вспомнила Софья, и подкралась поближе к впереди идущему длинноволосому парню. Она ждала, что от внезапного поцелуя в ухо он вскинется с коротким всхрапом, как испуганный конь. Но он всего лишь обернулся с удивленной улыбкой, и из-под длинных век встрепенулось узнавание.

«Вот черт», - и свежеиспеченная студентка кулинарного ПТУ глупо хихикнула, уставившись в лицо, на которое всего сутки назад она смотрела сквозь стекло вагона метро.


Виктор


Я боюсь всего, что не боится меня. Я боюсь полюбить тех, кем не смогу управлять, чьи души не смогу разрушить, упиваясь жалостью к чужой агонии. Лолита должна умереть.

Я боюсь моря, боюсь высоты, боюсь корявых, но сильных стихов, боюсь пудовых кулаков и обветренных лиц.

Боюсь мощного, раскрывающегося крыльями разворота мужских плеч, жесткого ворса на груди, крепких шершавых икр. Боюсь терпкого запаха пота, который пропитывает насквозь, боюсь собственного крика в оргазме, когда лицо искривляется, становится жалким и уязвимым.

Я боюсь бездны, приоткрытой мне Кибиром двадцать лет назад. И продолжаю ходить по ее краю.

На экране телевизора мужчина с жесткими скулами уверенно и похотливо проводит большим пальцем по краю стакана. У меня никогда не будет ни таких скул, ни таких темных очков. У этого безымянного манекенщика, в свою очередь, никогда не будет диссертации по славистике, но разве это сделает мои черты лица жестче?

Можно купить такие же очки, можно вшить в скулы пористый пластик, но мое лицо не станет таким же. Другим – но не таким же. Есть женщины, которые смотрятся в вечерних платьях нелепо, есть лица, которые бесполезно менять.

Я, затаив дыхание, жду – может быть, именно в этом повторе ролика его палец соскользнет в бесцветную терпкую жидкость, и самодовольство сменится растерянностью? Но палец не соскальзывает, я даже чувствую, как пахнет мартини, за рекламу которого заплачено этому самодовольному кобелю. Запах вермута почти физически висит в воздухе. Или не почти?

- Да закрой же окно, - кричу я бабушке. – У меня голова болит от полыни!
- У тебя голова болит от злости на самого себя. – Бабушке даже не приходит в голову обернуться, ее силуэт хрупок и неподвижен в душных сумерках первого сентябрьского вечера. – Что ты бесишься, как стрекоза в меду? Только силы растрачиваешь. Лучше поищи горлышко у банки.
- Ты же не ищешь выход!
- А я уже нашла. Я уже сижу на краю. Крылья обсохнут – и я полечу.
- Если нашла – почему не показываешь мне?
- У нас разные банки, и разный мед. Мой – дягилевый, а твой – кавказский, ядовитый. Иди на свет. Не сиди тут со мной. Иди.

Я хлопаю дверью, и ухожу к себе. Окна раскрыты, но все равно душно. Бессмысленно выходить на улицу – полынь стоит в воздухе вязкой дурниной.

Через два часа, проводив милицию и скорую, я звоню в перевозку. «В ожидании ответа оператора», - говорит мне нежный голос, - «прослушайте, пожалуйста, рекламные объявления. В продаже имеются пластиковые чехлы на змейке, синего и серебристого цвета, стоимостью 63 рубля»…

До того, как ее увезут, я лихорадочно роюсь в старомодной дамской сумке – ищу пузырек с давно выпавшим в кристаллы веществом. Мне почему-то кажется, что его увезут вместе с бабушкой. Даже хорошо, что родители не успеют прилететь из Калифорнии на похороны – я спрячу этот пузырек, 50 лет назад привезенный бабушкой из каких-то путешествий. Память причудлива, и для меня все мое детство – это золотистые кристаллы во флакончике с притертой пробкой, залитой сургучом.

Заснуть мне удается только через два дня, вернувшись с кладбища. Я двое суток звонил по старым телефонным номерам, выгадывая, как именно время изменило коды АТС. Слушал старческие граммофонные голоса, рассказывающие мне о женщине, которую я совсем не знал. Звонил Фариду, и дозвонился по цепочке – его семья переезжала много раз. Я удивился тому, что он жив, мне казалось, что все прошлое умерло вместе с бабушкой. «Сохранила ли она розовое масло, которое я подарил ей?» - старик плачет где-то под Бугульмой. «Не знаю», - сочувственно говорю я, сжимая пузырек сквозь ткань кармана.

Я засыпаю тяжело, сон давит на меня ватником, я совершенно уверен, что не сплю до конца.
- Знаешь, я не верю в возможность любви, - говорит мне бабушка во сне. Она сидит на подоконнике, болтая ногами.
- Я тоже больше не верю, - отвечаю я, и просыпаюсь от тяжелой, мучительной тоски, которая приходит после необратимых потерь: неужели действительно больше не верю?
Неужели она действительно больше не заговорит со мной? И нужно ли оплачивать теперь кабельное телевидение?
- Подожди – вскрикивает из расплывающегося сна бабушка. Она бросает в меня чем-то, и я успеваю увидеть, что это томик Базена. Я читал этот роман в юности, он показался мне вычурным и отвратительным. "Встань, и иди", - назывался он. Я встаю и иду, захлопывая за собой дверь квартиры. То, что я считал все эти годы бездной, оказалось всего лишь выходом из банки с пьяным кавказским медом, собранным с азалии и рододендрона. Уже выдохшимся, потерявшим свой яд - навсегда.

Вдова


Я смотрю себе в глаза.
Смотрю долго, пока серебристые озера радужек не выйдут из берегов, сливаясь со старой амальгамой, разглаживая веки, лоб, все лицо, пока не растворят меня саму.
Я проспала почти трое суток, просыпаясь лишь для того, чтобы обновить жидкость в своем теле – сколько-то выпить, сколько-то излить. У меня железное здоровье - напрасный, случайный дар, и я совершенно уверена в том, что во мне не задержалось ни одной лишней капли воды. На четвертый день я, шатаясь от слишком долгого сна, подошла к зеркалу.

С зеркалами у меня с детства были свои отношения. Мать корила меня за кокетство, приговаривая, что смотреть не на что, что девчонки, крутящиеся перед зеркалом, обязательно приносят в подоле...

Но меня никогда не интересовало, насколько красиво мое отражение. Я искала глазами зеркало каждый раз, когда мне нужна была поддержка: то, что я отражаюсь в зеркалах, подтверждало, что я существую на самом деле, что все происходящее со мной – реальность, а не мимолетный сон глубоководного, совсем иначе устроенного существа. Мое «Я», которое казалось мне чем-то абстрактным, обретало лицо. И я разглядывала себя с холодным любопытством, как будто чужого, но таинственным образом связанного со мной человека: вот чужой нос, вот чужой рот... Чувство отчуждения обеспечивало дистанцию между мной и этоим лицом в стекле, дистанцию, достаточную для диалога. И в итоге я привыкла советоваться со своим отражением. Ему я могла доверять более всего: я была одинока.

Мать не любила меня. Именно не – любила. Не ненавидела, не презирала, просто не испытывала любви. Если бы можно было поймать и зафиксировать в слове ее сущность, то этим словом было бы «усталость». Любое движение души требовало от нее усилия, и она шла по уже проверенным дорожкам. Дочь должна быть сыта, здорова, одета. Мать не требовала за свои равнодушные заботы благодарности – у нее не было сил принять ее.Она даже особо не вдумывалась в то, что означает формула «принести в подоле», которой преследовала меня неотвязно.

Зато вдумалась я.

Мне шел одиннадцатый год, когда она впервые отправила меня на рынок одну. Я до сих пор не знаю, что заставило меня прошататься по городу с покупками до вечера. Мать открыла дверь с половой тряпкой наперевес, и уже собралась отвесить мне вялую дежурную оплеуху, но испуганно отшатнулась вглубь квартиры – из-под задранного платья, подол которого я держала в руках, сочилась кровь. Шагнув в квартиру, я опустила руки, и на пол вывалился кусок парного мяса.
- Вырезка. Принесла в подоле, - сказала я, и ушла в ванную.

Когда я вернулась, мать молча поставила передо мной борщ. С тех пор она не смотрела мне в глаза – никогда. Даже с фотографии на могильном камне она смотрит куда-то поверх моей головы.

Я росла голенастой большеголовой девочкой, бледным саженцем на болоте промышленного города. Я должна была чувствовать себя несчастной, но не чувствовала. Мое одиночество еще не тяготило меня: у меня были реки и каналы, призрачные огоньки старых подворотен, белесые ночи, в которые я смотрела в окно напротив, и внизу живота ширилась сладкая пустота. Я ждала, когда осторожно откроется рама, мелькнет всклокоченная голова, и в летних сумерках затлеет огонек папиросы курящего тайком от родителей подростка. Я знала, что его зовут Кибир, что он ходит в художественную школу, и была готова отдать все, что угодно, лишь бы учиться там же, быть рядом, быть увиденной. Но я не умела рисовать. Все, что я могла – в такт с ним затягиваться сигаретой, стащенной у матери.

...опершись обеими руками о старое, массивное трюмо, я вижу краем зрения отражение стены двора-колодца, мозаику из темных и светящихся окон. Я вижу, но не осознаю: мое сознание покоится где-то в глубине расплескавшейся серебристой, мертвой воды.

Но что-то выталкивает меня со дна. Что-то, чего быть не может, что пугает меня. Жидкое серебро стремительно уменьшается, поглощает само себя, и в туннель расширившихся зрачков льется отраженный свет окна, которое не должно, не может светиться.

Руки сжимают витые деревянные боковины, каменная спина гудит напряженными мышцами.

Я смотрю себе в глаза. И боюсь повернуться.

Рашид


- Ну и зачем тебя понесло на актерский? – она лениво накручивает на палец прядь моих волос, – Если не сопьешься к диплому, получишь образование, которое вне профессии – не пришей пизде рукав. А будут ли у тебя роли и карьера, или будешь всю жизнь играть узбекского зайчика на утренниках – непредсказуемо. Ни от таланта не зависит, ни от усилий. Послушай старую тетю, иди учиться на бухгалтера. Тетя работала в кино, тетя знает.

- Татарского, - говорю я, проводя ладонью по ее спине.
- Что?
- Татарского зайчика. Я не узбек, я татарин.
- Тем более. Пьющий татарский зайчик, ненавидящий детей и Новый год.
- Думешь, пьющий бухгалтер – лучше?
- Все, что угодно лучше актера, балерины, поэта и прочей художественной нечисти. Вот я учусь в кулинарном ПТУ, отучусь, и буду стряпухой. Замуж выйду за слесаря, буду ему мясо жареное ломтями в тарелку класть. Буду, как все – зарплата по десятым числам, работа пять дней в неделю, в отпуск – в Турцию.
- Как все, ага. Ты же сама жаловалась, что сокурсницы тебя достают расспросами о знаменитостях, и держат за придурошную. Не будешь ты как все, ты уже не как все – взрослая тетка с диплом литинститута посреди 16 летних пэтэушниц. Помаешься дурью, да и книжку еще одну напишешь. Про это все и напишешь.
- Нет уж. Никаких больше книг. А ты – беги в свою общагу. Давай, давай. Уже поздно, спать пора, а я во сне храплю. И подумай о курсах бухгалтеров.

Я почему-то думал, что останусь до утра, хотя терпеть не могу ночевать в чужих постелях, дышать чужим запахом, искать во сне удобную позу, считаясь с телом рядом. Шагая по темнеющим улицам, я с удивлением понимаю, что разочарован: мне действительно хотелось заснуть рядом с Софьей, и рядом с ней проснуться. Ей 35, может быть, она не хотела, чтобы я видел утром сеточку морщин и прочие приметы начала осени? Но мне хотелось их увидеть.

Она не обещала позвонить, и небрежно кинула бумажку с номером мобильного на подоконник. Не позвонит. Бумажку выбросит. Я сам много раз выкидывал из карманов номера телефонов случайных ночных знакомых, даже не вспомнив, чей это номер. Но сегодня я чувствую, что мне чего-то недодали. Чего-то важного. Уже подходя к общаге, я понимаю, что не хочу домой. В галерее Эллы открытие выставки. Накурено так, что воздух видно. На стульчике стоит огромный, стиженый «под лыску» мужик с пудовыми кулаками и шкиперской бородой, и читает стишок:

Я – прекрасная Пусевна,
Лысая снегурочка,
У меня гнилые зубы,
И сама я – дурочка!

- Это что? – шепотом спрашиваю я у хозяйки, безуспешно пытающейся принять томный вид: с сельским румянцем на щеках томность сочетается слабо.
- О, это Пусевна, он такой частный арт-дилер. Правда, милый?
- Очень. Как павиан. Интересно, когда его начнут бить? Через полчаса, или прямо сейчас?
- Не начнут. В прошлый раз ...
- В прошлый раз я манерно повела мизинцем, и выбила обидчику глаз! – Пусевна с грохотом спрыгивает со стула, и шумно распространяется в пространстве, - где прекрасные миллионеры? Приведите мне вон ту юницу, я вижу на юнице большие брильянты! У меня есть покупатель вон на того маленького Кибира. Представляешь, я вчера в туалете отдалась коню. Конь был мелкий, мне его пришлось подсадить, и держать! Пойдем, цыпа церемонная, я покажу тебе настоящее искусство! Оно у меня вот тут, в пакетике.

Пусевна уносится вдаль, увлекая за собой жертву, которой вознамерился впарить настоящее исскуство из своего пакетика. Галерея пустеет, и я вываливаюсь в сырую осеннюю полночь. Решив сделать очередной прыжок в направлении пьющего зайчика, я захожу в магазин, и покупаю бутылку дорогой водки: от съемок в рекламе у меня остались непотраченные деньги и стойкое отвращение к мартини.

Я долго хожу по ночному городу, прихлебывая водку. Пока не поднимется туман над водой, и в еще темном воздухе появится ощущение надвигающегося рассвета – этот город мой. С ночными кострами бомжей во дворах, целующимися в подворотнях парочками, бело-синими патрульными машинами, тускло светящимися куполами храмов, холодным дыханием рек.

Софья


- Вы понимаете, что я должен вас уволить? – низенький пузатый человечек нервно расхаживал перед Софьей.
- Понимаю, понимаю.
- Как вы вообще могли это сделать? Ладно, не любите вы животных, но как вы могли поставить под угрозу финансирование журнала?!
- Эээ.. ну вот как-то так. - Софья насмешливо глядела на генерального из-под челки. Всерьез воспринимать человека, который выглядел, как морская свинка, пахнул морской свинкой, и вел себя, как морская свинка, она не могла.
- Все, пишите заявление по собственному желанию, и заберите расчет.

Уходя, Софья боролась с искушением вернуться, и понаблюдать за генеральным в замочную скважину: она была уверена, что генеральный, как всякая уважающая себя морская свинка, будет нервно грызть ножки мебели. Она уже почти дошла до лифта, когда искушение победило. Резко распахнув дверь в кабинет, она оглядела бывшее начальство, резво снимавшее стружку с карандаша длинными желтыми зубами.

- Я так и думала! - медленно и торжественно сказала Софья, и удалилась чеканным шагом, оставив генерального доедать карандаш «Кохинор».

- Меня уволили, - сказала она Сантехнику. Сантехник появился в ее жизни два дня назад, когда она позвонила в ДЭЗ и оставила заявку с формулировкой «странные звуки в водопроводной трубе». У него были большие глаза цвета темной вишни, широкие запястья и волнующее имя Карен.

«Святая Катерина, пошли мне армянина», - пробормотала тогда Софья, принимая эффектную позу на подоконнике. Молодого и красивого Сантехника посылало ей само провидение, как спутника в новой, полной простого полезного труда жизни. С трубами было все нормально, но в этом Софья и не сомневалась: мысль о собственном безумии укоренилась в ней прочно, как гвоздь, держащий бантик на черепе лысой девочки. Сантехника она вызвала для очистки совести. Ну, и для того, чтобы поменять протекающий смеситель.

- Почему уволили? Разве можно уволить главного редактора?
- Главный редактор – наемный работник. Над ним есть генеральный директор издательского дома, учредители... Потому что журнал посвящен борьбе за права животных. Высшая цель – получение животными избирательного права. Кто-то же должен ходить на выборы. Вот белочки, зайчики, индюки и собачки пойдут строем на выборы, и проголосуют за Олега Цаплю – кандидата от Партии Животных. Кто лапкой, кто клювиком. Он этот журнал и финансирует.
- Я знаю, это тот, который голым у метро на четвереньках бегал, и кусался. А уволили-то почему?
- Потому что я написала в колонке главного редактора о том, как правильно выбрать черепаху для черепахового супа. И как ее правильно варить. Ну и хорошо, все равно я устраивалась только чтобы подработать, пока учусь.
- Аааа... – глубокомысленно промычал Карен, и принял позу лотоса, сплетя мускулистые волосатые ноги.

Софья вздрогнула. Это был второй тревожный сигнал. Первым тревожным сигналом стало кареново вегетарианство. Вообще он был слишком «отмыт» для простого работяги, и это Софью разочаровывало. Ей хотелось сейчас всего большого и грубого: больших кусков запеченого мяса, водки в пузатых графинах, сильного и простого секса в миссионерской позе. Карен предпочитал гречку с вешенками, зеленый чай и избранные места из Камасутры. Все было не так.

Правда, можно было не переживать по поводу заработка: сантехникам платили хорошо. Гораздо лучше, чем главному редактору этого животноводческого листка.

... Карен не шевелился. Софья знала, что сидеть он так может до вечера. Она обошла вокруг него несколько раз, потом задумчиво потыкала пальцем в бок. Реакции не последовало: йог-сантехник пребывал в глубокой нирване.

Софья ушла на кухню, достала размороженную курицу, и открыла свежеустановленный смеситель: теперь пение воды было чистым, без хрипов и тремоляций.

- Ну, подруга, что скажешь? - Софья не сомневалась, что голос воды имеет женскую природу.
- L'amour est un oiseau rebelle que nul ne peut apprivoiser, et c'est bien en vain qu'on l'appelle, s'il lui convient de refuser! - с готовностью откликнулся хабанерой кран.
- Ну да конечно, nul ne peut! – буркнула Софья, и ловким движением отрубила курице ногу.

Read more... )
almat_malatov: (Default)
Предыдущий кусок тут
Рашид


Мать говорит, что я похож на деда. Не на ее отца. На ее свекра. Когда она осталась вдовой, мне было минус два месяца - я должен был родиться только в ноябре, но роды случились раньше. И теперь я живу, ощущая, что опережаю свою жизнь на 8 недель, подглядываю в еще непройденное, смутно верю, что живу черновой вариант, и у меня есть два месяца на исправление ошибок.

В детстве я часто уходил в себя, замыкался в невидимый кокон, в котором время по моему желанию шло то быстрее, то медленнее. Быстрее, когда начиналась школьная четверть, медленнее, когда наступали каникулы.

Дед появлялся в моей жизни по субботам, я всегда ждал его с радостью, несмотря на то, что за визит он не произносил и полсотни слов - он приходил, садился в кресло, которое когда-то назначил своим, и ждал, пока мать накроет на стол. Пообедав, уходил, оставив денег и продуктов из закрытого распределителя - дед был крупным партийным функционером, когда-то работал в Москве, но вернулся обратно в Бугульму. Позже из семейных шепотков я узнал, что в Москве у него была бурная личная жизнь, и он чуть было не бросил семью из-за романа то ли с артисткой, то ли с какой-то ученой. Может быть, из-за этого его и отправили назад.

Он как раз успел к рождению внука - и смерти сына: через неделю после возвращения мой отец въехал в дерево на своем новом мотоцикле.

Дерево дед велел спилить, и занял в моей жизни то место, которое обычно занимают отцы. Он не играл со мной, и не ходил в походы: его принципом было «в жизни должно быть место. Свободное место. И побольше». Он держал дистанцию, и я уважал ее, постепенно привыкая создавать вокруг себя такую же. Этим я был похож на него даже больше, чем разрезом глаз и крупными жесткими скулами…

… - Когда? Две недели назад? Почему ты не позвонила? Был отключен телефон? Ты могла отправить мне смс! Ты могла попросить кого-то набрать, если ты не умеешь, да ты могла научиться в конце-концов! - я внезапно понимаю, что кричу на мать, ненавидя ее вечную беспомощность, принятие всего происходящего, как должного, нежелание хоть как-то измениться в меняющейся вокруг нее жизни. Неумение матери пользоваться мобильным телефоном сейчас кажется мне огромным прегрешением.

Мой нелепый гнев - это заслонка, временно отгораживающая от осознания смерти деда, которого похоронили неделю назад - без меня. Для матери ничего не изменится, она точно так же будет получать раз в неделю деньги, только не из его рук, а из рук кассирши в банке - дед оставил достаточно. Именно об этом она и рассказывает мне. И еще о том, что перед смертью ему кто-то звонил - «по межгороду», и дед плакал после этого звонка. А потом - умер.

«У меня есть еще два месяца, чтобы все исправить», - привычно мелькает в голове нелепая мысль, и только сейчас я понимаю, насколько она нелепа. Нельзя исправить смерть.
«Почини его», - просил я в детстве деда, протягивая ему волнистого попугайчика, у которого кончился завод , или села батарейка. Ведь никаких других причин для того, чтобы попугайчик перестал чирикать, прыгать и гадить, для меня, шестилетнего, быть не могло. И дед молча уносил попугайчика «в ремонт», и приносил на следующий день уже «работающего«.

Если бы все, во что мы верили в детстве, было правдой. Если бы можно было отнести деда «в ремонт», или хотя бы иметь те 8 недель, чтобы успеть попрощаться с ним. «Я живу набело», - невольно говорю я вслух, и мне становится холодно.

Мать продолжает что-то говорить, рассказывать о том, что соленья в этом году не удались: смерть деда в ее ранжире несчастий находится где-то между сгоревшим телевизором и лопнувшей банкой с огурцами. Я жму на отбой, ощущая не горе, а какую-то зудящую пустоту. Как будто из дома вынесли огромный старый шкаф, и взгляд все время натыкается на светлое пятно обоев.

Я иду по городу, машинально стараясь обходить осеннюю грязь. Настоящее горе не патетично — учили нас на первом курсе. И я педантично следую уроку, чтобы мое горе не показалось фальшивым мне самому.

Дом, в котором живет Софья, я нахожу не сразу. Долго звоню в дверь, потом сажусь на ступеньку, и закуриваю. Я собираюсь ждать.

Софья


- Расскажи мне сказку! - маленький гаденыш дергал Софью за рукав, причем дергал всерьез, демонстрируя характер избалованного ребенка из южной семьи во всей красе.

Софья уже примерно 16 раз пожалела о своем желании познакомиться с семьей йога-сантехника Карена. Впрочем, за исключением ребенка, семья была очаровательной. Старшая сестра Карена, которая по началу посматривала на гостью с опаской, после третьей рюмки тутовой водки расслабилась, вздохнула, и спросила:

- У тебя тарантул есть?
- Кто?!
- Тарантул. Или сколопендра. Или змеи. И вообще - насекомые.
- Насекомые в последний раз у меня были в пионерлагере, - огрызнулась Софья, и покосилась на Карена. Тот увлеченно обсуждал с зятем коллекцию чайников, не обращая на Софью ни малейшего внимания.
- Ну вот и хорошо, что нет, - обрадовалась хозяйка, - в прошлый раз Карен привел бабу на чаек. Баба чернявая, ростом с каланчу, на шее кулон магический, и коробка. А в коробке - гигантские тараканы.

- В какой коробке? В черепной? - Софья оживилась. Кулинарное ПТУ не смогло выбить из нее сюжетное чутье.
- Да нет, - поморщилась каренова сестрица, и грозно зыркнула на ребенка, который тем временем пытался выловить из аквариума пару-другую скалярий. - В обычной коробке, из зоомагазина. Она как открыла - я взвизгнула, и на тумбочку залезла.

- Это она к чаю принесла? - Софья проглотила еще стопку арцаха. Мир обретал краски, собеседница превратилась в душевнейшую бабу, и даже подбегающий с требованием сказки младенец сдвинулся куда-то на периферию сознания.
- Она их, говорит, Софочке несла на ужин, - потенциальная роственница смущенно посмотрела в пол.
- Софочка - это я. И я тараканов не жру.
- Да у нее тарантул дома жил, представляешь? И звали тарантулиху - Софочка. Ты это, извини, ее вправду так звали.
- Очень приятно.
- Ну, тарантулиха сдохла потом, - сестрица успокаивающе похлопала тезку покойного насекомого по колену.
- Еще лучше.
- Так она потом ее закатала в пластик, и на шее носила. Как зайдет - я сразу прыг на тумбочку.
- Крутая баба. Не, я попроще буду. Я только с кранами разговариваю.
- А, это пожалуйста, это ничего. Хочешь, я тебе на кухне кран открою? - и хозяйка чуть заметно икнула. - Только вот это чудовище спать уложу.
- А чей это ребенок?
- Как чей? Каренов. От первого брака.
- Сказку! - оживился ребенок.
- Слушай, Соня, расскажи ему сказку, а? Он без сказки спать не ляжет, а тебе все равно учиться его укладывать.

Софья содрогнулась. Гиперактивный армянский ребенок был совершенно не тем приобретением, которое она наметила на ближайшую пятилетку. Вообще ребенок присутствовал в жизненных планах неким абстрактным акссесуаром: у поварихи должен быть ребенок. Но не сейчас, и не такой!

Тем временем "не такой" карабкался на колени потенциальной мачехе. Дети Софью любили. Без всякой взаимности: она не умела с ними обращаться, говорить на доступном им языке, и вообще у нее была теория о том, что ребенок потребляет ровно столько внимания, сколько ему дают. Если ребенка кутать и беречь от микробов, он будет болеть ежемесячно, а если растить его среди грязных тарелок под открытой форточкой - даже не чихнет до совершеннолетия.
Если постоянно развлекать и утешать - вырастет капризным, если обращать внимание по минимуму - будет самостоятельным и спокойным. На саму Софью в детстве родители обращали внимание редко, и за это она была им безмерно благодарна.

Скрипнув зубами, она крепко взяла исчадие ада за руку, и утрамбовала в кроватку, стоящую за шкафом.

Сестра Карена счастливо вздохнула, налила себе еще национального спиртного, и лишь спустя пять минут удивилась отсутствию детского визга.

- Я - злая фея, - втолковывала Софья внезапному пасынку, - сейчас я тебя заколдую. В овощ заколдую.
- А заклинание ты знаешь? - противник явно был опытным ребенком.
- Саламандра и Ундина! Э...экссудат и транссудат! - выпалила Софья первое, что пришло в голову, перевела дух, и покосилась на ребенка. Тот удовлетворенно зевнул.

Ребенок спал. Софья вполголоса попрощалась, попросила Карена ее не провожать, и тихонько закрыла за собой дверь. На сегодня с нее было уже слишком.

- Хорошая баба, - шепнула хозяйка мужу, - Но Карен с ней не справится. Давай поищем ему армянскую девушку.
- Где ты найдешь армянскую девушку, готовую поехать на полгода в ашрам? - лениво ответил ей муж.
- Я бы от вас всех с удовольствием уехала куда угодно, - сестра вздохнула, и стала убирать со стола.

Софья шагала по городу, и с каждым шагом алкоголя в крови становилось меньше, а досады за проведенный бездарно вечер - больше.

Когда она увидела Рашида, спящего на ступеньках у ее двери, она была трезва и зла. Судя по количеству окурков, он ждал ее не первый час. Софья задумчиво смотрела на него с минуту, но потом, решительно помотав головой, тихо открыла дверь. И еще тише заперла ее за собой.

Вдова



Лодыжки давно уже ныли, но нельзя же снять туфли посреди толпы. Я давно никуда не выходила: после смерти Кибира я стала богата. По крайней мере, богата по меркам институтского преподавателя, которым я когда-то была. Злые языки, которых достаточно в художественной среде, поговаривали, что я вышла замуж ради перспективы наследства. Но мне давно уже нет дела до чужих языков - добрых, или злых.

На открытии выставки нет ни одного знакомого лица. Я выпала из тусовки, тусовка этого и не заметила. Я была бледной тенью Кибира, а люди исчезают вместе со своими тенями. Если бы не то светящееся окно, ничто не заставило бы меня вернуться в мир выставок, борьбы за гранты, картин из шелухи от семечек.

Я вышла из дома, сама не понимая, что собираюсь найти в этой галерее. Что-то из прошлого. Кого-то.

Кто-то из прошлого внезапно целует мне руку, после чего вцепляется мертвой кататонической хваткой. Это Ящерка, бывшая натурщица, не пропускающая ни одного открытия: на открытиях наливают.

- Я ненавижу гетеросексуальных мужчин, - сообщает она мне - их всех надо убить!
- Почему? - вяло интересуюсь я, пытаясь высвободить рукав.
- Ну, ты же знаешь, мне приходится ездить на такси за минет!
- А ты не пробовала расплачиваться деньгами, а не сексом?
- Откуда у меня деньги? - бурно возмущается она - Ты же знаешь, что я не работаю!
- У меня такое ощущение, - говорю я ей задумчиво, - что за время моего отсутствия все, кого я знала, умерли.
- Но я же жива! - Ящерка выпучивает на меня свои антрацитовые глазки.
- Это тебе так кажется, - я наконец-то высвободила рукав из ее цепких лапок, и пошла обходить зал по периметру.

Умерли все-таки не все. Я слышу голос, который нельзя перепутать - это тот фриковатый арт-дилер, который давно нарезает круги вокруг хранящихся у меня работ. Он (Она? Оно? Это?) искренне считает, что я должна продать ему за бесценок пару-тройку картин - откуда какой-то старой училке разбираться в современном искусстве? Но он не знает, что преподавала «училка» именно в Художественной академии.

Я все-таки стала учиться вместе с Кибиром много лет назад, хоть и на теоретическом факультете, который всегда был лазейкой на Парнас для тех, кто не мог рисовать. 35 лет я шла за Кибиром. Я терпела его любовников, глотала дым гашиша, который он курил, водила его под руку умирающего, меняла под ним загаженные простыни. И не продам его картину ни на грош дешевле рыночной цены. И даже добавлю еще: художник велик только тогда, когда его работы стоят дорого. И я не уроню с этого величия ни песчинки.

Фрик-торгаш подбегает ко мне с радостным оскалом.
- СПИД не спит! - смеется он.
- Что? - вздрагиваю я, и впервые всматриваюсь в его лицо - породистое, мужское лицо, постоянно искажающееся гротескными гримасами.
- Я сдала анализы, и теперь я в позитиве! - радуется этот сумасшедший, но я успеваю разглядеть через фиглярство умный и внимательный взгляд.
- Сочувствую, - холодно говорю я, и разворачиваюсь на каблуках.

Пробираясь к выходу, я краем уха ловлю обрывки фраз - видимо, этот клоун решил порадовать своим диагнозом всех присутствующих.

Я не удивляюсь. Я помню, как после звонка из лаборатории увидела совершенно неуместное выражение на лице Кибира.

- У меня СПИД, - сказал он, положив трубку. И улыбнулся.

Я не знала, что сказать, и поэтому не говорила ничего. Он прошел через огромную полуподвальную студию, сел в старое кресло, и закурил.

- Что ты собираешься делать?
- Ничего.
- Но есть лекарства, я читала, что есть!
- Мне 37 лет. Того, что я сделал, хватит на то, чтобы войти во все энциклопедии по искусству.
- Да причем тут энциклопедии, причем тут искусство! - мне казалось, что я говорю спокойно, но почему-то слышала отлетающее от стен эхо собственного крика.
- Именно, что уже ни при чем. Знаешь, рано или поздно для тебя кончается любовь. И обычно кончается гораздо раньше, чем твоя жизнь. СПИД - это возможность не доживать без любви, - и он уронил накренившийся столбик пепла на ковер.

дальше
almat_malatov: (Default)
Предыдущий кусок тут
Рашид


Мать говорит, что я похож на деда. Не на ее отца. На ее свекра. Когда она осталась вдовой, мне было минус два месяца - я должен был родиться только в ноябре, но роды случились раньше. И теперь я живу, ощущая, что опережаю свою жизнь на 8 недель, подглядываю в еще непройденное, смутно верю, что живу черновой вариант, и у меня есть два месяца на исправление ошибок.

В детстве я часто уходил в себя, замыкался в невидимый кокон, в котором время по моему желанию шло то быстрее, то медленнее. Быстрее, когда начиналась школьная четверть, медленнее, когда наступали каникулы.

Дед появлялся в моей жизни по субботам, я всегда ждал его с радостью, несмотря на то, что за визит он не произносил и полсотни слов - он приходил, садился в кресло, которое когда-то назначил своим, и ждал, пока мать накроет на стол. Пообедав, уходил, оставив денег и продуктов из закрытого распределителя - дед был крупным партийным функционером, когда-то работал в Москве, но вернулся обратно в Бугульму. Позже из семейных шепотков я узнал, что в Москве у него была бурная личная жизнь, и он чуть было не бросил семью из-за романа то ли с артисткой, то ли с какой-то ученой. Может быть, из-за этого его и отправили назад.

Он как раз успел к рождению внука - и смерти сына: через неделю после возвращения мой отец въехал в дерево на своем новом мотоцикле.

Дерево дед велел спилить, и занял в моей жизни то место, которое обычно занимают отцы. Он не играл со мной, и не ходил в походы: его принципом было «в жизни должно быть место. Свободное место. И побольше». Он держал дистанцию, и я уважал ее, постепенно привыкая создавать вокруг себя такую же. Этим я был похож на него даже больше, чем разрезом глаз и крупными жесткими скулами…

… - Когда? Две недели назад? Почему ты не позвонила? Был отключен телефон? Ты могла отправить мне смс! Ты могла попросить кого-то набрать, если ты не умеешь, да ты могла научиться в конце-концов! - я внезапно понимаю, что кричу на мать, ненавидя ее вечную беспомощность, принятие всего происходящего, как должного, нежелание хоть как-то измениться в меняющейся вокруг нее жизни. Неумение матери пользоваться мобильным телефоном сейчас кажется мне огромным прегрешением.

Мой нелепый гнев - это заслонка, временно отгораживающая от осознания смерти деда, которого похоронили неделю назад - без меня. Для матери ничего не изменится, она точно так же будет получать раз в неделю деньги, только не из его рук, а из рук кассирши в банке - дед оставил достаточно. Именно об этом она и рассказывает мне. И еще о том, что перед смертью ему кто-то звонил - «по межгороду», и дед плакал после этого звонка. А потом - умер.

«У меня есть еще два месяца, чтобы все исправить», - привычно мелькает в голове нелепая мысль, и только сейчас я понимаю, насколько она нелепа. Нельзя исправить смерть.
«Почини его», - просил я в детстве деда, протягивая ему волнистого попугайчика, у которого кончился завод , или села батарейка. Ведь никаких других причин для того, чтобы попугайчик перестал чирикать, прыгать и гадить, для меня, шестилетнего, быть не могло. И дед молча уносил попугайчика «в ремонт», и приносил на следующий день уже «работающего«.

Если бы все, во что мы верили в детстве, было правдой. Если бы можно было отнести деда «в ремонт», или хотя бы иметь те 8 недель, чтобы успеть попрощаться с ним. «Я живу набело», - невольно говорю я вслух, и мне становится холодно.

Мать продолжает что-то говорить, рассказывать о том, что соленья в этом году не удались: смерть деда в ее ранжире несчастий находится где-то между сгоревшим телевизором и лопнувшей банкой с огурцами. Я жму на отбой, ощущая не горе, а какую-то зудящую пустоту. Как будто из дома вынесли огромный старый шкаф, и взгляд все время натыкается на светлое пятно обоев.

Я иду по городу, машинально стараясь обходить осеннюю грязь. Настоящее горе не патетично — учили нас на первом курсе. И я педантично следую уроку, чтобы мое горе не показалось фальшивым мне самому.

Дом, в котором живет Софья, я нахожу не сразу. Долго звоню в дверь, потом сажусь на ступеньку, и закуриваю. Я собираюсь ждать.

Софья


- Расскажи мне сказку! - маленький гаденыш дергал Софью за рукав, причем дергал всерьез, демонстрируя характер избалованного ребенка из южной семьи во всей красе.

Софья уже примерно 16 раз пожалела о своем желании познакомиться с семьей йога-сантехника Карена. Впрочем, за исключением ребенка, семья была очаровательной. Старшая сестра Карена, которая по началу посматривала на гостью с опаской, после третьей рюмки тутовой водки расслабилась, вздохнула, и спросила:

- У тебя тарантул есть?
- Кто?!
- Тарантул. Или сколопендра. Или змеи. И вообще - насекомые.
- Насекомые в последний раз у меня были в пионерлагере, - огрызнулась Софья, и покосилась на Карена. Тот увлеченно обсуждал с зятем коллекцию чайников, не обращая на Софью ни малейшего внимания.
- Ну вот и хорошо, что нет, - обрадовалась хозяйка, - в прошлый раз Карен привел бабу на чаек. Баба чернявая, ростом с каланчу, на шее кулон магический, и коробка. А в коробке - гигантские тараканы.

- В какой коробке? В черепной? - Софья оживилась. Кулинарное ПТУ не смогло выбить из нее сюжетное чутье.
- Да нет, - поморщилась каренова сестрица, и грозно зыркнула на ребенка, который тем временем пытался выловить из аквариума пару-другую скалярий. - В обычной коробке, из зоомагазина. Она как открыла - я взвизгнула, и на тумбочку залезла.

- Это она к чаю принесла? - Софья проглотила еще стопку арцаха. Мир обретал краски, собеседница превратилась в душевнейшую бабу, и даже подбегающий с требованием сказки младенец сдвинулся куда-то на периферию сознания.
- Она их, говорит, Софочке несла на ужин, - потенциальная роственница смущенно посмотрела в пол.
- Софочка - это я. И я тараканов не жру.
- Да у нее тарантул дома жил, представляешь? И звали тарантулиху - Софочка. Ты это, извини, ее вправду так звали.
- Очень приятно.
- Ну, тарантулиха сдохла потом, - сестрица успокаивающе похлопала тезку покойного насекомого по колену.
- Еще лучше.
- Так она потом ее закатала в пластик, и на шее носила. Как зайдет - я сразу прыг на тумбочку.
- Крутая баба. Не, я попроще буду. Я только с кранами разговариваю.
- А, это пожалуйста, это ничего. Хочешь, я тебе на кухне кран открою? - и хозяйка чуть заметно икнула. - Только вот это чудовище спать уложу.
- А чей это ребенок?
- Как чей? Каренов. От первого брака.
- Сказку! - оживился ребенок.
- Слушай, Соня, расскажи ему сказку, а? Он без сказки спать не ляжет, а тебе все равно учиться его укладывать.

Софья содрогнулась. Гиперактивный армянский ребенок был совершенно не тем приобретением, которое она наметила на ближайшую пятилетку. Вообще ребенок присутствовал в жизненных планах неким абстрактным акссесуаром: у поварихи должен быть ребенок. Но не сейчас, и не такой!

Тем временем "не такой" карабкался на колени потенциальной мачехе. Дети Софью любили. Без всякой взаимности: она не умела с ними обращаться, говорить на доступном им языке, и вообще у нее была теория о том, что ребенок потребляет ровно столько внимания, сколько ему дают. Если ребенка кутать и беречь от микробов, он будет болеть ежемесячно, а если растить его среди грязных тарелок под открытой форточкой - даже не чихнет до совершеннолетия.
Если постоянно развлекать и утешать - вырастет капризным, если обращать внимание по минимуму - будет самостоятельным и спокойным. На саму Софью в детстве родители обращали внимание редко, и за это она была им безмерно благодарна.

Скрипнув зубами, она крепко взяла исчадие ада за руку, и утрамбовала в кроватку, стоящую за шкафом.

Сестра Карена счастливо вздохнула, налила себе еще национального спиртного, и лишь спустя пять минут удивилась отсутствию детского визга.

- Я - злая фея, - втолковывала Софья внезапному пасынку, - сейчас я тебя заколдую. В овощ заколдую.
- А заклинание ты знаешь? - противник явно был опытным ребенком.
- Саламандра и Ундина! Э...экссудат и транссудат! - выпалила Софья первое, что пришло в голову, перевела дух, и покосилась на ребенка. Тот удовлетворенно зевнул.

Ребенок спал. Софья вполголоса попрощалась, попросила Карена ее не провожать, и тихонько закрыла за собой дверь. На сегодня с нее было уже слишком.

- Хорошая баба, - шепнула хозяйка мужу, - Но Карен с ней не справится. Давай поищем ему армянскую девушку.
- Где ты найдешь армянскую девушку, готовую поехать на полгода в ашрам? - лениво ответил ей муж.
- Я бы от вас всех с удовольствием уехала куда угодно, - сестра вздохнула, и стала убирать со стола.

Софья шагала по городу, и с каждым шагом алкоголя в крови становилось меньше, а досады за проведенный бездарно вечер - больше.

Когда она увидела Рашида, спящего на ступеньках у ее двери, она была трезва и зла. Судя по количеству окурков, он ждал ее не первый час. Софья задумчиво смотрела на него с минуту, но потом, решительно помотав головой, тихо открыла дверь. И еще тише заперла ее за собой.

Вдова



Лодыжки давно уже ныли, но нельзя же снять туфли посреди толпы. Я давно никуда не выходила: после смерти Кибира я стала богата. По крайней мере, богата по меркам институтского преподавателя, которым я когда-то была. Злые языки, которых достаточно в художественной среде, поговаривали, что я вышла замуж ради перспективы наследства. Но мне давно уже нет дела до чужих языков - добрых, или злых.

На открытии выставки нет ни одного знакомого лица. Я выпала из тусовки, тусовка этого и не заметила. Я была бледной тенью Кибира, а люди исчезают вместе со своими тенями. Если бы не то светящееся окно, ничто не заставило бы меня вернуться в мир выставок, борьбы за гранты, картин из шелухи от семечек.

Я вышла из дома, сама не понимая, что собираюсь найти в этой галерее. Что-то из прошлого. Кого-то.

Кто-то из прошлого внезапно целует мне руку, после чего вцепляется мертвой кататонической хваткой. Это Ящерка, бывшая натурщица, не пропускающая ни одного открытия: на открытиях наливают.

- Я ненавижу гетеросексуальных мужчин, - сообщает она мне - их всех надо убить!
- Почему? - вяло интересуюсь я, пытаясь высвободить рукав.
- Ну, ты же знаешь, мне приходится ездить на такси за минет!
- А ты не пробовала расплачиваться деньгами, а не сексом?
- Откуда у меня деньги? - бурно возмущается она - Ты же знаешь, что я не работаю!
- У меня такое ощущение, - говорю я ей задумчиво, - что за время моего отсутствия все, кого я знала, умерли.
- Но я же жива! - Ящерка выпучивает на меня свои антрацитовые глазки.
- Это тебе так кажется, - я наконец-то высвободила рукав из ее цепких лапок, и пошла обходить зал по периметру.

Умерли все-таки не все. Я слышу голос, который нельзя перепутать - это тот фриковатый арт-дилер, который давно нарезает круги вокруг хранящихся у меня работ. Он (Она? Оно? Это?) искренне считает, что я должна продать ему за бесценок пару-тройку картин - откуда какой-то старой училке разбираться в современном искусстве? Но он не знает, что преподавала «училка» именно в Художественной академии.

Я все-таки стала учиться вместе с Кибиром много лет назад, хоть и на теоретическом факультете, который всегда был лазейкой на Парнас для тех, кто не мог рисовать. 35 лет я шла за Кибиром. Я терпела его любовников, глотала дым гашиша, который он курил, водила его под руку умирающего, меняла под ним загаженные простыни. И не продам его картину ни на грош дешевле рыночной цены. И даже добавлю еще: художник велик только тогда, когда его работы стоят дорого. И я не уроню с этого величия ни песчинки.

Фрик-торгаш подбегает ко мне с радостным оскалом.
- СПИД не спит! - смеется он.
- Что? - вздрагиваю я, и впервые всматриваюсь в его лицо - породистое, мужское лицо, постоянно искажающееся гротескными гримасами.
- Я сдала анализы, и теперь я в позитиве! - радуется этот сумасшедший, но я успеваю разглядеть через фиглярство умный и внимательный взгляд.
- Сочувствую, - холодно говорю я, и разворачиваюсь на каблуках.

Пробираясь к выходу, я краем уха ловлю обрывки фраз - видимо, этот клоун решил порадовать своим диагнозом всех присутствующих.

Я не удивляюсь. Я помню, как после звонка из лаборатории увидела совершенно неуместное выражение на лице Кибира.

- У меня СПИД, - сказал он, положив трубку. И улыбнулся.

Я не знала, что сказать, и поэтому не говорила ничего. Он прошел через огромную полуподвальную студию, сел в старое кресло, и закурил.

- Что ты собираешься делать?
- Ничего.
- Но есть лекарства, я читала, что есть!
- Мне 37 лет. Того, что я сделал, хватит на то, чтобы войти во все энциклопедии по искусству.
- Да причем тут энциклопедии, причем тут искусство! - мне казалось, что я говорю спокойно, но почему-то слышала отлетающее от стен эхо собственного крика.
- Именно, что уже ни при чем. Знаешь, рано или поздно для тебя кончается любовь. И обычно кончается гораздо раньше, чем твоя жизнь. СПИД - это возможность не доживать без любви, - и он уронил накренившийся столбик пепла на ковер.

дальше
almat_malatov: (Default)
Предыдущий кусок тут
Рашид


Мать говорит, что я похож на деда. Не на ее отца. На ее свекра. Когда она осталась вдовой, мне было минус два месяца - я должен был родиться только в ноябре, но роды случились раньше. И теперь я живу, ощущая, что опережаю свою жизнь на 8 недель, подглядываю в еще непройденное, смутно верю, что живу черновой вариант, и у меня есть два месяца на исправление ошибок.

В детстве я часто уходил в себя, замыкался в невидимый кокон, в котором время по моему желанию шло то быстрее, то медленнее. Быстрее, когда начиналась школьная четверть, медленнее, когда наступали каникулы.

Дед появлялся в моей жизни по субботам, я всегда ждал его с радостью, несмотря на то, что за визит он не произносил и полсотни слов - он приходил, садился в кресло, которое когда-то назначил своим, и ждал, пока мать накроет на стол. Пообедав, уходил, оставив денег и продуктов из закрытого распределителя - дед был крупным партийным функционером, когда-то работал в Москве, но вернулся обратно в Бугульму. Позже из семейных шепотков я узнал, что в Москве у него была бурная личная жизнь, и он чуть было не бросил семью из-за романа то ли с артисткой, то ли с какой-то ученой. Может быть, из-за этого его и отправили назад.

Он как раз успел к рождению внука - и смерти сына: через неделю после возвращения мой отец въехал в дерево на своем новом мотоцикле.

Дерево дед велел спилить, и занял в моей жизни то место, которое обычно занимают отцы. Он не играл со мной, и не ходил в походы: его принципом было «в жизни должно быть место. Свободное место. И побольше». Он держал дистанцию, и я уважал ее, постепенно привыкая создавать вокруг себя такую же. Этим я был похож на него даже больше, чем разрезом глаз и крупными жесткими скулами…

… - Когда? Две недели назад? Почему ты не позвонила? Был отключен телефон? Ты могла отправить мне смс! Ты могла попросить кого-то набрать, если ты не умеешь, да ты могла научиться в конце-концов! - я внезапно понимаю, что кричу на мать, ненавидя ее вечную беспомощность, принятие всего происходящего, как должного, нежелание хоть как-то измениться в меняющейся вокруг нее жизни. Неумение матери пользоваться мобильным телефоном сейчас кажется мне огромным прегрешением.

Мой нелепый гнев - это заслонка, временно отгораживающая от осознания смерти деда, которого похоронили неделю назад - без меня. Для матери ничего не изменится, она точно так же будет получать раз в неделю деньги, только не из его рук, а из рук кассирши в банке - дед оставил достаточно. Именно об этом она и рассказывает мне. И еще о том, что перед смертью ему кто-то звонил - «по межгороду», и дед плакал после этого звонка. А потом - умер.

«У меня есть еще два месяца, чтобы все исправить», - привычно мелькает в голове нелепая мысль, и только сейчас я понимаю, насколько она нелепа. Нельзя исправить смерть.
«Почини его», - просил я в детстве деда, протягивая ему волнистого попугайчика, у которого кончился завод , или села батарейка. Ведь никаких других причин для того, чтобы попугайчик перестал чирикать, прыгать и гадить, для меня, шестилетнего, быть не могло. И дед молча уносил попугайчика «в ремонт», и приносил на следующий день уже «работающего«.

Если бы все, во что мы верили в детстве, было правдой. Если бы можно было отнести деда «в ремонт», или хотя бы иметь те 8 недель, чтобы успеть попрощаться с ним. «Я живу набело», - невольно говорю я вслух, и мне становится холодно.

Мать продолжает что-то говорить, рассказывать о том, что соленья в этом году не удались: смерть деда в ее ранжире несчастий находится где-то между сгоревшим телевизором и лопнувшей банкой с огурцами. Я жму на отбой, ощущая не горе, а какую-то зудящую пустоту. Как будто из дома вынесли огромный старый шкаф, и взгляд все время натыкается на светлое пятно обоев.

Я иду по городу, машинально стараясь обходить осеннюю грязь. Настоящее горе не патетично — учили нас на первом курсе. И я педантично следую уроку, чтобы мое горе не показалось фальшивым мне самому.

Дом, в котором живет Софья, я нахожу не сразу. Долго звоню в дверь, потом сажусь на ступеньку, и закуриваю. Я собираюсь ждать.

Софья


- Расскажи мне сказку! - маленький гаденыш дергал Софью за рукав, причем дергал всерьез, демонстрируя характер избалованного ребенка из южной семьи во всей красе.

Софья уже примерно 16 раз пожалела о своем желании познакомиться с семьей йога-сантехника Карена. Впрочем, за исключением ребенка, семья была очаровательной. Старшая сестра Карена, которая по началу посматривала на гостью с опаской, после третьей рюмки тутовой водки расслабилась, вздохнула, и спросила:

- У тебя тарантул есть?
- Кто?!
- Тарантул. Или сколопендра. Или змеи. И вообще - насекомые.
- Насекомые в последний раз у меня были в пионерлагере, - огрызнулась Софья, и покосилась на Карена. Тот увлеченно обсуждал с зятем коллекцию чайников, не обращая на Софью ни малейшего внимания.
- Ну вот и хорошо, что нет, - обрадовалась хозяйка, - в прошлый раз Карен привел бабу на чаек. Баба чернявая, ростом с каланчу, на шее кулон магический, и коробка. А в коробке - гигантские тараканы.

- В какой коробке? В черепной? - Софья оживилась. Кулинарное ПТУ не смогло выбить из нее сюжетное чутье.
- Да нет, - поморщилась каренова сестрица, и грозно зыркнула на ребенка, который тем временем пытался выловить из аквариума пару-другую скалярий. - В обычной коробке, из зоомагазина. Она как открыла - я взвизгнула, и на тумбочку залезла.

- Это она к чаю принесла? - Софья проглотила еще стопку арцаха. Мир обретал краски, собеседница превратилась в душевнейшую бабу, и даже подбегающий с требованием сказки младенец сдвинулся куда-то на периферию сознания.
- Она их, говорит, Софочке несла на ужин, - потенциальная роственница смущенно посмотрела в пол.
- Софочка - это я. И я тараканов не жру.
- Да у нее тарантул дома жил, представляешь? И звали тарантулиху - Софочка. Ты это, извини, ее вправду так звали.
- Очень приятно.
- Ну, тарантулиха сдохла потом, - сестрица успокаивающе похлопала тезку покойного насекомого по колену.
- Еще лучше.
- Так она потом ее закатала в пластик, и на шее носила. Как зайдет - я сразу прыг на тумбочку.
- Крутая баба. Не, я попроще буду. Я только с кранами разговариваю.
- А, это пожалуйста, это ничего. Хочешь, я тебе на кухне кран открою? - и хозяйка чуть заметно икнула. - Только вот это чудовище спать уложу.
- А чей это ребенок?
- Как чей? Каренов. От первого брака.
- Сказку! - оживился ребенок.
- Слушай, Соня, расскажи ему сказку, а? Он без сказки спать не ляжет, а тебе все равно учиться его укладывать.

Софья содрогнулась. Гиперактивный армянский ребенок был совершенно не тем приобретением, которое она наметила на ближайшую пятилетку. Вообще ребенок присутствовал в жизненных планах неким абстрактным акссесуаром: у поварихи должен быть ребенок. Но не сейчас, и не такой!

Тем временем "не такой" карабкался на колени потенциальной мачехе. Дети Софью любили. Без всякой взаимности: она не умела с ними обращаться, говорить на доступном им языке, и вообще у нее была теория о том, что ребенок потребляет ровно столько внимания, сколько ему дают. Если ребенка кутать и беречь от микробов, он будет болеть ежемесячно, а если растить его среди грязных тарелок под открытой форточкой - даже не чихнет до совершеннолетия.
Если постоянно развлекать и утешать - вырастет капризным, если обращать внимание по минимуму - будет самостоятельным и спокойным. На саму Софью в детстве родители обращали внимание редко, и за это она была им безмерно благодарна.

Скрипнув зубами, она крепко взяла исчадие ада за руку, и утрамбовала в кроватку, стоящую за шкафом.

Сестра Карена счастливо вздохнула, налила себе еще национального спиртного, и лишь спустя пять минут удивилась отсутствию детского визга.

- Я - злая фея, - втолковывала Софья внезапному пасынку, - сейчас я тебя заколдую. В овощ заколдую.
- А заклинание ты знаешь? - противник явно был опытным ребенком.
- Саламандра и Ундина! Э...экссудат и транссудат! - выпалила Софья первое, что пришло в голову, перевела дух, и покосилась на ребенка. Тот удовлетворенно зевнул.

Ребенок спал. Софья вполголоса попрощалась, попросила Карена ее не провожать, и тихонько закрыла за собой дверь. На сегодня с нее было уже слишком.

- Хорошая баба, - шепнула хозяйка мужу, - Но Карен с ней не справится. Давай поищем ему армянскую девушку.
- Где ты найдешь армянскую девушку, готовую поехать на полгода в ашрам? - лениво ответил ей муж.
- Я бы от вас всех с удовольствием уехала куда угодно, - сестра вздохнула, и стала убирать со стола.

Софья шагала по городу, и с каждым шагом алкоголя в крови становилось меньше, а досады за проведенный бездарно вечер - больше.

Когда она увидела Рашида, спящего на ступеньках у ее двери, она была трезва и зла. Судя по количеству окурков, он ждал ее не первый час. Софья задумчиво смотрела на него с минуту, но потом, решительно помотав головой, тихо открыла дверь. И еще тише заперла ее за собой.

Вдова



Лодыжки давно уже ныли, но нельзя же снять туфли посреди толпы. Я давно никуда не выходила: после смерти Кибира я стала богата. По крайней мере, богата по меркам институтского преподавателя, которым я когда-то была. Злые языки, которых достаточно в художественной среде, поговаривали, что я вышла замуж ради перспективы наследства. Но мне давно уже нет дела до чужих языков - добрых, или злых.

На открытии выставки нет ни одного знакомого лица. Я выпала из тусовки, тусовка этого и не заметила. Я была бледной тенью Кибира, а люди исчезают вместе со своими тенями. Если бы не то светящееся окно, ничто не заставило бы меня вернуться в мир выставок, борьбы за гранты, картин из шелухи от семечек.

Я вышла из дома, сама не понимая, что собираюсь найти в этой галерее. Что-то из прошлого. Кого-то.

Кто-то из прошлого внезапно целует мне руку, после чего вцепляется мертвой кататонической хваткой. Это Ящерка, бывшая натурщица, не пропускающая ни одного открытия: на открытиях наливают.

- Я ненавижу гетеросексуальных мужчин, - сообщает она мне - их всех надо убить!
- Почему? - вяло интересуюсь я, пытаясь высвободить рукав.
- Ну, ты же знаешь, мне приходится ездить на такси за минет!
- А ты не пробовала расплачиваться деньгами, а не сексом?
- Откуда у меня деньги? - бурно возмущается она - Ты же знаешь, что я не работаю!
- У меня такое ощущение, - говорю я ей задумчиво, - что за время моего отсутствия все, кого я знала, умерли.
- Но я же жива! - Ящерка выпучивает на меня свои антрацитовые глазки.
- Это тебе так кажется, - я наконец-то высвободила рукав из ее цепких лапок, и пошла обходить зал по периметру.

Умерли все-таки не все. Я слышу голос, который нельзя перепутать - это тот фриковатый арт-дилер, который давно нарезает круги вокруг хранящихся у меня работ. Он (Она? Оно? Это?) искренне считает, что я должна продать ему за бесценок пару-тройку картин - откуда какой-то старой училке разбираться в современном искусстве? Но он не знает, что преподавала «училка» именно в Художественной академии.

Я все-таки стала учиться вместе с Кибиром много лет назад, хоть и на теоретическом факультете, который всегда был лазейкой на Парнас для тех, кто не мог рисовать. 35 лет я шла за Кибиром. Я терпела его любовников, глотала дым гашиша, который он курил, водила его под руку умирающего, меняла под ним загаженные простыни. И не продам его картину ни на грош дешевле рыночной цены. И даже добавлю еще: художник велик только тогда, когда его работы стоят дорого. И я не уроню с этого величия ни песчинки.

Фрик-торгаш подбегает ко мне с радостным оскалом.
- СПИД не спит! - смеется он.
- Что? - вздрагиваю я, и впервые всматриваюсь в его лицо - породистое, мужское лицо, постоянно искажающееся гротескными гримасами.
- Я сдала анализы, и теперь я в позитиве! - радуется этот сумасшедший, но я успеваю разглядеть через фиглярство умный и внимательный взгляд.
- Сочувствую, - холодно говорю я, и разворачиваюсь на каблуках.

Пробираясь к выходу, я краем уха ловлю обрывки фраз - видимо, этот клоун решил порадовать своим диагнозом всех присутствующих.

Я не удивляюсь. Я помню, как после звонка из лаборатории увидела совершенно неуместное выражение на лице Кибира.

- У меня СПИД, - сказал он, положив трубку. И улыбнулся.

Я не знала, что сказать, и поэтому не говорила ничего. Он прошел через огромную полуподвальную студию, сел в старое кресло, и закурил.

- Что ты собираешься делать?
- Ничего.
- Но есть лекарства, я читала, что есть!
- Мне 37 лет. Того, что я сделал, хватит на то, чтобы войти во все энциклопедии по искусству.
- Да причем тут энциклопедии, причем тут искусство! - мне казалось, что я говорю спокойно, но почему-то слышала отлетающее от стен эхо собственного крика.
- Именно, что уже ни при чем. Знаешь, рано или поздно для тебя кончается любовь. И обычно кончается гораздо раньше, чем твоя жизнь. СПИД - это возможность не доживать без любви, - и он уронил накренившийся столбик пепла на ковер.

дальше
almat_malatov: (Default)
Предыдущий кусок тут
Вдова


Лодыжки давно уже ныли, но нельзя же снять туфли посреди толпы. Я давно никуда не выходила: после смерти Кибира я стала богата. По крайней мере, богата по меркам институтского преподавателя, которым я когда-то была. Злые языки, которых достаточно в художественной среде, поговаривали, что я вышла замуж ради перспективы наследства. Но мне давно уже нет дела до чужих языков - добрых, или злых.

На открытии выставки нет ни одного знакомого лица. Я выпала из тусовки, тусовка этого и не заметила. Я была бледной тенью Кибира, а люди исчезают вместе со своими тенями. Если бы не то светящееся окно, ничто не заставило бы меня вернуться в мир выставок, борьбы за гранты, картин из шелухи от семечек.

Я вышла из дома, сама не понимая, что собираюсь найти в этой галерее. Что-то из прошлого. Кого-то.

Кто-то из прошлого внезапно целует мне руку, после чего вцепляется мертвой кататонической хваткой. Это Ящерка, бывшая натурщица, не пропускающая ни одного открытия: на открытиях наливают.

- Я ненавижу гетеросексуальных мужчин, - сообщает она мне - их всех надо убить!
- Почему? - вяло интересуюсь я, пытаясь высвободить рукав.
- Ну, ты же знаешь, мне приходится ездить на такси за минет!
- А ты не пробовала расплачиваться деньгами, а не сексом?
- Откуда у меня деньги? - бурно возмущается она - Ты же знаешь, что я не работаю!
- У меня такое ощущение, - говорю я ей задумчиво, - что за время моего отсутствия все, кого я знала, умерли.
- Но я же жива! - Ящерка выпучивает на меня свои антрацитовые глазки.
- Это тебе так кажется, - я наконец-то высвободила рукав из ее цепких лапок, и пошла обходить зал по периметру.

Умерли все-таки не все. Я слышу голос, который нельзя перепутать - это тот фриковатый арт-дилер, который давно нарезает круги вокруг хранящихся у меня работ. Он (Она? Оно? Это?) искренне считает, что я должна продать ему за бесценок пару-тройку картин - откуда какой-то старой училке разбираться в современном искусстве? Но он не знает, что преподавала «училка» именно в Художественной академии.

Я все-таки стала учиться вместе с Кибиром много лет назад, хоть и на теоретическом факультете, который всегда был лазейкой на Парнас для тех, кто не мог рисовать. 35 лет я шла за Кибиром. Я терпела его любовников, глотала дым гашиша, который он курил, водила его под руку умирающего, меняла под ним загаженные простыни. И не продам его картину ни на грош дешевле рыночной цены. И даже добавлю еще: художник велик только тогда, когда его работы стоят дорого. И я не уроню с этого величия ни песчинки.

Фрик-торгаш подбегает ко мне с радостным оскалом.
- СПИД не спит! - смеется он.
- Что? - вздрагиваю я, и впервые всматриваюсь в его лицо - породистое, мужское лицо, постоянно искажающееся гротескными гримасами.
- Я сдала анализы, и теперь я в позитиве! - радуется этот сумасшедший, но я успеваю разглядеть через фиглярство умный и внимательный взгляд.
- Сочувствую, - холодно говорю я, и разворачиваюсь на каблуках.

Пробираясь к выходу, я краем уха ловлю обрывки фраз - видимо, этот клоун решил порадовать своим диагнозом всех присутствующих.

Я не удивляюсь. Я помню, как после звонка из лаборатории увидела совершенно неуместное выражение на лице Кибира.

- У меня СПИД, - сказал он, положив трубку. И улыбнулся.

Я не знала, что сказать, и поэтому не говорила ничего. Он прошел через огромную полуподвальную студию, сел в старое кресло, и закурил.

- Что ты собираешься делать?
- Ничего.
- Но есть лекарства, я читала, что есть!
- Мне 37 лет. Того, что я сделал, хватит на то, чтобы войти во все энциклопедии по искусству.
- Да причем тут энциклопедии, причем тут искусство! - мне казалось, что я говорю спокойно, но почему-то слышала отлетающее от стен эхо собственного крика.
- Именно, что уже ни при чем. Знаешь, рано или поздно для тебя кончается любовь. И обычно кончается гораздо раньше, чем твоя жизнь. СПИД - это возможность не доживать без любви, - и он уронил накренившийся столбик пепла на ковер.
almat_malatov: (Default)
Предыдущий кусок тут
Вдова


Лодыжки давно уже ныли, но нельзя же снять туфли посреди толпы. Я давно никуда не выходила: после смерти Кибира я стала богата. По крайней мере, богата по меркам институтского преподавателя, которым я когда-то была. Злые языки, которых достаточно в художественной среде, поговаривали, что я вышла замуж ради перспективы наследства. Но мне давно уже нет дела до чужих языков - добрых, или злых.

На открытии выставки нет ни одного знакомого лица. Я выпала из тусовки, тусовка этого и не заметила. Я была бледной тенью Кибира, а люди исчезают вместе со своими тенями. Если бы не то светящееся окно, ничто не заставило бы меня вернуться в мир выставок, борьбы за гранты, картин из шелухи от семечек.

Я вышла из дома, сама не понимая, что собираюсь найти в этой галерее. Что-то из прошлого. Кого-то.

Кто-то из прошлого внезапно целует мне руку, после чего вцепляется мертвой кататонической хваткой. Это Ящерка, бывшая натурщица, не пропускающая ни одного открытия: на открытиях наливают.

- Я ненавижу гетеросексуальных мужчин, - сообщает она мне - их всех надо убить!
- Почему? - вяло интересуюсь я, пытаясь высвободить рукав.
- Ну, ты же знаешь, мне приходится ездить на такси за минет!
- А ты не пробовала расплачиваться деньгами, а не сексом?
- Откуда у меня деньги? - бурно возмущается она - Ты же знаешь, что я не работаю!
- У меня такое ощущение, - говорю я ей задумчиво, - что за время моего отсутствия все, кого я знала, умерли.
- Но я же жива! - Ящерка выпучивает на меня свои антрацитовые глазки.
- Это тебе так кажется, - я наконец-то высвободила рукав из ее цепких лапок, и пошла обходить зал по периметру.

Умерли все-таки не все. Я слышу голос, который нельзя перепутать - это тот фриковатый арт-дилер, который давно нарезает круги вокруг хранящихся у меня работ. Он (Она? Оно? Это?) искренне считает, что я должна продать ему за бесценок пару-тройку картин - откуда какой-то старой училке разбираться в современном искусстве? Но он не знает, что преподавала «училка» именно в Художественной академии.

Я все-таки стала учиться вместе с Кибиром много лет назад, хоть и на теоретическом факультете, который всегда был лазейкой на Парнас для тех, кто не мог рисовать. 35 лет я шла за Кибиром. Я терпела его любовников, глотала дым гашиша, который он курил, водила его под руку умирающего, меняла под ним загаженные простыни. И не продам его картину ни на грош дешевле рыночной цены. И даже добавлю еще: художник велик только тогда, когда его работы стоят дорого. И я не уроню с этого величия ни песчинки.

Фрик-торгаш подбегает ко мне с радостным оскалом.
- СПИД не спит! - смеется он.
- Что? - вздрагиваю я, и впервые всматриваюсь в его лицо - породистое, мужское лицо, постоянно искажающееся гротескными гримасами.
- Я сдала анализы, и теперь я в позитиве! - радуется этот сумасшедший, но я успеваю разглядеть через фиглярство умный и внимательный взгляд.
- Сочувствую, - холодно говорю я, и разворачиваюсь на каблуках.

Пробираясь к выходу, я краем уха ловлю обрывки фраз - видимо, этот клоун решил порадовать своим диагнозом всех присутствующих.

Я не удивляюсь. Я помню, как после звонка из лаборатории увидела совершенно неуместное выражение на лице Кибира.

- У меня СПИД, - сказал он, положив трубку. И улыбнулся.

Я не знала, что сказать, и поэтому не говорила ничего. Он прошел через огромную полуподвальную студию, сел в старое кресло, и закурил.

- Что ты собираешься делать?
- Ничего.
- Но есть лекарства, я читала, что есть!
- Мне 37 лет. Того, что я сделал, хватит на то, чтобы войти во все энциклопедии по искусству.
- Да причем тут энциклопедии, причем тут искусство! - мне казалось, что я говорю спокойно, но почему-то слышала отлетающее от стен эхо собственного крика.
- Именно, что уже ни при чем. Знаешь, рано или поздно для тебя кончается любовь. И обычно кончается гораздо раньше, чем твоя жизнь. СПИД - это возможность не доживать без любви, - и он уронил накренившийся столбик пепла на ковер.
almat_malatov: (Default)
Предыдущий кусок тут
Вдова


Лодыжки давно уже ныли, но нельзя же снять туфли посреди толпы. Я давно никуда не выходила: после смерти Кибира я стала богата. По крайней мере, богата по меркам институтского преподавателя, которым я когда-то была. Злые языки, которых достаточно в художественной среде, поговаривали, что я вышла замуж ради перспективы наследства. Но мне давно уже нет дела до чужих языков - добрых, или злых.

На открытии выставки нет ни одного знакомого лица. Я выпала из тусовки, тусовка этого и не заметила. Я была бледной тенью Кибира, а люди исчезают вместе со своими тенями. Если бы не то светящееся окно, ничто не заставило бы меня вернуться в мир выставок, борьбы за гранты, картин из шелухи от семечек.

Я вышла из дома, сама не понимая, что собираюсь найти в этой галерее. Что-то из прошлого. Кого-то.

Кто-то из прошлого внезапно целует мне руку, после чего вцепляется мертвой кататонической хваткой. Это Ящерка, бывшая натурщица, не пропускающая ни одного открытия: на открытиях наливают.

- Я ненавижу гетеросексуальных мужчин, - сообщает она мне - их всех надо убить!
- Почему? - вяло интересуюсь я, пытаясь высвободить рукав.
- Ну, ты же знаешь, мне приходится ездить на такси за минет!
- А ты не пробовала расплачиваться деньгами, а не сексом?
- Откуда у меня деньги? - бурно возмущается она - Ты же знаешь, что я не работаю!
- У меня такое ощущение, - говорю я ей задумчиво, - что за время моего отсутствия все, кого я знала, умерли.
- Но я же жива! - Ящерка выпучивает на меня свои антрацитовые глазки.
- Это тебе так кажется, - я наконец-то высвободила рукав из ее цепких лапок, и пошла обходить зал по периметру.

Умерли все-таки не все. Я слышу голос, который нельзя перепутать - это тот фриковатый арт-дилер, который давно нарезает круги вокруг хранящихся у меня работ. Он (Она? Оно? Это?) искренне считает, что я должна продать ему за бесценок пару-тройку картин - откуда какой-то старой училке разбираться в современном искусстве? Но он не знает, что преподавала «училка» именно в Художественной академии.

Я все-таки стала учиться вместе с Кибиром много лет назад, хоть и на теоретическом факультете, который всегда был лазейкой на Парнас для тех, кто не мог рисовать. 35 лет я шла за Кибиром. Я терпела его любовников, глотала дым гашиша, который он курил, водила его под руку умирающего, меняла под ним загаженные простыни. И не продам его картину ни на грош дешевле рыночной цены. И даже добавлю еще: художник велик только тогда, когда его работы стоят дорого. И я не уроню с этого величия ни песчинки.

Фрик-торгаш подбегает ко мне с радостным оскалом.
- СПИД не спит! - смеется он.
- Что? - вздрагиваю я, и впервые всматриваюсь в его лицо - породистое, мужское лицо, постоянно искажающееся гротескными гримасами.
- Я сдала анализы, и теперь я в позитиве! - радуется этот сумасшедший, но я успеваю разглядеть через фиглярство умный и внимательный взгляд.
- Сочувствую, - холодно говорю я, и разворачиваюсь на каблуках.

Пробираясь к выходу, я краем уха ловлю обрывки фраз - видимо, этот клоун решил порадовать своим диагнозом всех присутствующих.

Я не удивляюсь. Я помню, как после звонка из лаборатории увидела совершенно неуместное выражение на лице Кибира.

- У меня СПИД, - сказал он, положив трубку. И улыбнулся.

Я не знала, что сказать, и поэтому не говорила ничего. Он прошел через огромную полуподвальную студию, сел в старое кресло, и закурил.

- Что ты собираешься делать?
- Ничего.
- Но есть лекарства, я читала, что есть!
- Мне 37 лет. Того, что я сделал, хватит на то, чтобы войти во все энциклопедии по искусству.
- Да причем тут энциклопедии, причем тут искусство! - мне казалось, что я говорю спокойно, но почему-то слышала отлетающее от стен эхо собственного крика.
- Именно, что уже ни при чем. Знаешь, рано или поздно для тебя кончается любовь. И обычно кончается гораздо раньше, чем твоя жизнь. СПИД - это возможность не доживать без любви, - и он уронил накренившийся столбик пепла на ковер.
almat_malatov: (Default)
Вдова

Предыдущий кусок - тут
начало тут


Я проснулась от того, что кто-то пытался уколоть меня длинной блестящей иглой. Бесцветные губы этого человека странно кривились, средне-серые глаза были обведены темными, желтоватыми кругами. Игла была опасна, она несла смерть, позор, забвение, но я не могла оттолкнуть его, не могла заставить себя дотронуться до этого существа, и единственным спасением было проснуться.

Я сидела на кровати, сдерживая рукой колотящееся о тонкие ребра сердце, напоминая себе, что это сон, что нельзя спать в сумерках. Что в сумерках приходит серое, безликое, растворяющее тебя, выпускающее наружу узников костяной, неправильной формы коробки.

Кошмары снились мне с детства, вернее, мне не снилось ничего другого. Я привыкла к ним, и даже научилась, не просыпаясь, откручивать сюжет назад, переигрывать его в свою пользу, и спать дальше. В крайнем случае, всегда можно было проснуться – как сейчас.

Как будто плывя над пылью в сером свете сентября, я вдевалась в джинсы, свитер, выбирала из серого волосы, отграничивала их в пространстве банковской резинкой. Глотала воду, смывала сон изнутри, выходила в осеннее равноденствие, шла, шла.

Позже мы стояли под дверью Кибира с бутылками, какой-то дежурной магазинной едой, и упорно вдавливали косенькую кнопку звонка. Кибир вернулся утром из Мюнхена, и ждал нас – «вот только приму ванну».

Никто не шевелился внутри огромной, треснувшей мелкой сеточкой квартиры, и мы стали стучать в дверь.

«Уходите», - раздался глухой голос не-Кибира, голос, после которого мы, не сговариваясь, принялись выбивать дверь, и выбив, схватили прямо в прихожей кто что – низенькую табуретку, старую лыжу. Позабытые авоськи обмякли в углу. Мы неслись вглубь квартиры, распахивая двери, в ужасе отшатываясь от полотенец, свисавших с веревок, толкали тяжелую дверь в ванную.

Кибир лежал в остывшей воде, на серо-желтом лице глаза были неподвижны, от расширенных зрачков разбегалось по радужке отражение паутинки трещин на потолке. Его тело казалось уже исчезающим, застывшим на двух с половиной измерениях, начавшим таять.

Мы били его по щекам, слушали глухое, замедленное сердцебиение, растирали уши, пока Кибир не сказал все тем же голосом – «это он».

- Кто - он?! – тормошили его, пока я сидела на краю ванны, и сжимала в руке воду.
- Среднего роста, - ответила я. У него были серые волосы и средне-серые глаза с желтоватыми кругами. Он уколол его.
- Кто это, как его зовут?

И, как только я произношу его имя, моя шея стремительно вытягивается, какая-то сила с хрустом припечатывает мое горло к желтому потрескавшемуся фаянсу, заталкивает внезапно ставшее большим и неповоротливым тело в ванну. Теперь не Кибир - я лежу в остывающей воде среди невидимых, медленно сжимающих меня осколков стекла.

- Правило номер один, - шепчет идущий откуда-то рядом голос, - никогда не принимай ванну со стеклом. Правило номер два: убедись, что в ванной ты одна, - и я понимаю, что абсолютно одинока, как был одинок перед смертью Кибир, как одиноки перед смертью мы все.

И я просыпаюсь, как выныриваю. На самом деле выныриваю: я заснула в ванне, и вода выходит из трахеи с режущей болью.

Я надрывно кашляю, из глаз хлещут слезы, вода мелко дрожит вокруг моих колен.

Я никогда не боялась ни воды, ни огня. Мой выход в ничто откроют не они. Поэтому я спокойна. Нагнув голову, я надавливаю над ямочкой между ключиц, чтобы кашель вытолкнул остатки воды, пены для ванн, легкой накипи отшелушившейся кожи. Я не боюсь воды. Только высоты.

В зеркале отражаются серые глаза в красных прожилках. Я отворачиваюсь, и иду к кухонному окну. «Что-то не так», - говорит мне краешек сознания. Что-то действительно не так.

Ключ исчез с подоконника.
almat_malatov: (Default)
Вдова

Предыдущий кусок - тут
начало тут


Я проснулась от того, что кто-то пытался уколоть меня длинной блестящей иглой. Бесцветные губы этого человека странно кривились, средне-серые глаза были обведены темными, желтоватыми кругами. Игла была опасна, она несла смерть, позор, забвение, но я не могла оттолкнуть его, не могла заставить себя дотронуться до этого существа, и единственным спасением было проснуться.

Я сидела на кровати, сдерживая рукой колотящееся о тонкие ребра сердце, напоминая себе, что это сон, что нельзя спать в сумерках. Что в сумерках приходит серое, безликое, растворяющее тебя, выпускающее наружу узников костяной, неправильной формы коробки.

Кошмары снились мне с детства, вернее, мне не снилось ничего другого. Я привыкла к ним, и даже научилась, не просыпаясь, откручивать сюжет назад, переигрывать его в свою пользу, и спать дальше. В крайнем случае, всегда можно было проснуться – как сейчас.

Как будто плывя над пылью в сером свете сентября, я вдевалась в джинсы, свитер, выбирала из серого волосы, отграничивала их в пространстве банковской резинкой. Глотала воду, смывала сон изнутри, выходила в осеннее равноденствие, шла, шла.

Позже мы стояли под дверью Кибира с бутылками, какой-то дежурной магазинной едой, и упорно вдавливали косенькую кнопку звонка. Кибир вернулся утром из Мюнхена, и ждал нас – «вот только приму ванну».

Никто не шевелился внутри огромной, треснувшей мелкой сеточкой квартиры, и мы стали стучать в дверь.

«Уходите», - раздался глухой голос не-Кибира, голос, после которого мы, не сговариваясь, принялись выбивать дверь, и выбив, схватили прямо в прихожей кто что – низенькую табуретку, старую лыжу. Позабытые авоськи обмякли в углу. Мы неслись вглубь квартиры, распахивая двери, в ужасе отшатываясь от полотенец, свисавших с веревок, толкали тяжелую дверь в ванную.

Кибир лежал в остывшей воде, на серо-желтом лице глаза были неподвижны, от расширенных зрачков разбегалось по радужке отражение паутинки трещин на потолке. Его тело казалось уже исчезающим, застывшим на двух с половиной измерениях, начавшим таять.

Мы били его по щекам, слушали глухое, замедленное сердцебиение, растирали уши, пока Кибир не сказал все тем же голосом – «это он».

- Кто - он?! – тормошили его, пока я сидела на краю ванны, и сжимала в руке воду.
- Среднего роста, - ответила я. У него были серые волосы и средне-серые глаза с желтоватыми кругами. Он уколол его.
- Кто это, как его зовут?

И, как только я произношу его имя, моя шея стремительно вытягивается, какая-то сила с хрустом припечатывает мое горло к желтому потрескавшемуся фаянсу, заталкивает внезапно ставшее большим и неповоротливым тело в ванну. Теперь не Кибир - я лежу в остывающей воде среди невидимых, медленно сжимающих меня осколков стекла.

- Правило номер один, - шепчет идущий откуда-то рядом голос, - никогда не принимай ванну со стеклом. Правило номер два: убедись, что в ванной ты одна, - и я понимаю, что абсолютно одинока, как был одинок перед смертью Кибир, как одиноки перед смертью мы все.

И я просыпаюсь, как выныриваю. На самом деле выныриваю: я заснула в ванне, и вода выходит из трахеи с режущей болью.

Я надрывно кашляю, из глаз хлещут слезы, вода мелко дрожит вокруг моих колен.

Я никогда не боялась ни воды, ни огня. Мой выход в ничто откроют не они. Поэтому я спокойна. Нагнув голову, я надавливаю над ямочкой между ключиц, чтобы кашель вытолкнул остатки воды, пены для ванн, легкой накипи отшелушившейся кожи. Я не боюсь воды. Только высоты.

В зеркале отражаются серые глаза в красных прожилках. Я отворачиваюсь, и иду к кухонному окну. «Что-то не так», - говорит мне краешек сознания. Что-то действительно не так.

Ключ исчез с подоконника.
almat_malatov: (Default)
Вдова

Предыдущий кусок - тут
начало тут


Я проснулась от того, что кто-то пытался уколоть меня длинной блестящей иглой. Бесцветные губы этого человека странно кривились, средне-серые глаза были обведены темными, желтоватыми кругами. Игла была опасна, она несла смерть, позор, забвение, но я не могла оттолкнуть его, не могла заставить себя дотронуться до этого существа, и единственным спасением было проснуться.

Я сидела на кровати, сдерживая рукой колотящееся о тонкие ребра сердце, напоминая себе, что это сон, что нельзя спать в сумерках. Что в сумерках приходит серое, безликое, растворяющее тебя, выпускающее наружу узников костяной, неправильной формы коробки.

Кошмары снились мне с детства, вернее, мне не снилось ничего другого. Я привыкла к ним, и даже научилась, не просыпаясь, откручивать сюжет назад, переигрывать его в свою пользу, и спать дальше. В крайнем случае, всегда можно было проснуться – как сейчас.

Как будто плывя над пылью в сером свете сентября, я вдевалась в джинсы, свитер, выбирала из серого волосы, отграничивала их в пространстве банковской резинкой. Глотала воду, смывала сон изнутри, выходила в осеннее равноденствие, шла, шла.

Позже мы стояли под дверью Кибира с бутылками, какой-то дежурной магазинной едой, и упорно вдавливали косенькую кнопку звонка. Кибир вернулся утром из Мюнхена, и ждал нас – «вот только приму ванну».

Никто не шевелился внутри огромной, треснувшей мелкой сеточкой квартиры, и мы стали стучать в дверь.

«Уходите», - раздался глухой голос не-Кибира, голос, после которого мы, не сговариваясь, принялись выбивать дверь, и выбив, схватили прямо в прихожей кто что – низенькую табуретку, старую лыжу. Позабытые авоськи обмякли в углу. Мы неслись вглубь квартиры, распахивая двери, в ужасе отшатываясь от полотенец, свисавших с веревок, толкали тяжелую дверь в ванную.

Кибир лежал в остывшей воде, на серо-желтом лице глаза были неподвижны, от расширенных зрачков разбегалось по радужке отражение паутинки трещин на потолке. Его тело казалось уже исчезающим, застывшим на двух с половиной измерениях, начавшим таять.

Мы били его по щекам, слушали глухое, замедленное сердцебиение, растирали уши, пока Кибир не сказал все тем же голосом – «это он».

- Кто - он?! – тормошили его, пока я сидела на краю ванны, и сжимала в руке воду.
- Среднего роста, - ответила я. У него были серые волосы и средне-серые глаза с желтоватыми кругами. Он уколол его.
- Кто это, как его зовут?

И, как только я произношу его имя, моя шея стремительно вытягивается, какая-то сила с хрустом припечатывает мое горло к желтому потрескавшемуся фаянсу, заталкивает внезапно ставшее большим и неповоротливым тело в ванну. Теперь не Кибир - я лежу в остывающей воде среди невидимых, медленно сжимающих меня осколков стекла.

- Правило номер один, - шепчет идущий откуда-то рядом голос, - никогда не принимай ванну со стеклом. Правило номер два: убедись, что в ванной ты одна, - и я понимаю, что абсолютно одинока, как был одинок перед смертью Кибир, как одиноки перед смертью мы все.

И я просыпаюсь, как выныриваю. На самом деле выныриваю: я заснула в ванне, и вода выходит из трахеи с режущей болью.

Я надрывно кашляю, из глаз хлещут слезы, вода мелко дрожит вокруг моих колен.

Я никогда не боялась ни воды, ни огня. Мой выход в ничто откроют не они. Поэтому я спокойна. Нагнув голову, я надавливаю над ямочкой между ключиц, чтобы кашель вытолкнул остатки воды, пены для ванн, легкой накипи отшелушившейся кожи. Я не боюсь воды. Только высоты.

В зеркале отражаются серые глаза в красных прожилках. Я отворачиваюсь, и иду к кухонному окну. «Что-то не так», - говорит мне краешек сознания. Что-то действительно не так.

Ключ исчез с подоконника.
almat_malatov: (Default)
Предыдущий кусок тут
Софья


- Расскажи мне сказку! - маленький гаденыш дергал Софью за рукав, причем дергал всерьез, демонстрируя характер избалованного ребенка из южной семьи во всей красе.

Софья уже примерно 16 раз пожалела о своем желании познакомиться с семьей йога-сантехника Карена. Впрочем, за исключением ребенка, семья была очаровательной. Старшая сестра Карена, которая по началу посматривала на гостью с опаской, после третьей рюмки тутовой водки расслабилась, вздохнула, и спросила:

- У тебя тарантул есть?
- Кто?!
- Тарантул. Или сколопендра. Или змеи. И вообще - насекомые.
- Насекомые в последний раз у меня были в пионерлагере, - огрызнулась Софья, и покосилась на Карена. Тот увлеченно обсуждал с зятем коллекцию чайников, не обращая на Софью ни малейшего внимания.
- Ну вот и хорошо, что нет, - обрадовалась хозяйка, - в прошлый раз Карен привел бабу на чаек. Баба чернявая, ростом с каланчу, на шее кулон магический, и коробка. А в коробке - гигантские тараканы.

- В какой коробке? В черепной? - Софья оживилась. Кулинарное ПТУ не смогло выбить из нее сюжетное чутье.
- Да нет, - поморщилась каренова сестрица, и грозно зыркнула на ребенка, который тем временем пытался выловить из аквариума пару-другую скалярий. - В обычной коробке, из зоомагазина. Она как открыла - я взвизгнула, и на тумбочку залезла.

- Это она к чаю принесла? - Софья проглотила еще стопку арцаха. Мир обретал краски, собеседница превратилась в душевнейшую бабу, и даже подбегающий с требованием сказки младенец сдвинулся куда-то на периферию сознания.
- Она их, говорит, Софочке несла на ужин, - потенциальная роственница смущенно посмотрела в пол.
- Софочка - это я. И я тараканов не жру.
- Да у нее тарантул дома жил, представляешь? И звали тарантулиху - Софочка. Ты это, извини, ее вправду так звали.
- Очень приятно.
- Ну, тарантулиха сдохла потом, - сестрица успокаивающе похлопала тезку покойного насекомого по колену.
- Еще лучше.
- Так она потом ее закатала в пластик, и на шее носила. Как зайдет - я сразу прыг на тумбочку.
- Крутая баба. Не, я попроще буду. Я только с кранами разговариваю.
- А, это пожалуйста, это ничего. Хочешь, я тебе на кухне кран открою? - и хозяйка чуть заметно икнула. - Только вот это чудовище спать уложу.
- А чей это ребенок?
- Как чей? Каренов. От первого брака.
- Сказку! - оживился ребенок.
- Слушай, Соня, расскажи ему сказку, а? Он без сказки спать не ляжет, а тебе все равно учиться его укладывать.

Софья содрогнулась. Гиперактивный армянский ребенок был совершенно не тем приобретением, которое она наметила на ближайшую пятилетку. Вообще ребенок присутствовал в жизненных планах неким абстрактным акссесуаром: у поварихи должен быть ребенок. Но не сейчас, и не такой!

Тем временем "не такой" карабкался на колени потенциальной мачехе. Дети Софью любили. Без всякой взаимности: она не умела с ними обращаться, говорить на доступном им языке, и вообще у нее была теория о том, что ребенок потребляет ровно столько внимания, сколько ему дают. Если ребенка кутать и беречь от микробов, он будет болеть ежемесячно, а если растить его среди грязных тарелок под открытой форточкой - даже не чихнет до совершеннолетия.
Если постоянно развлекать и утешать - вырастет капризным, если обращать внимание по минимуму - будет самостоятельным и спокойным. На саму Софью в детстве родители обращали внимание редко, и за это она была им безмерно благодарна.

Скрипнув зубами, она крепко взяла исчадие ада за руку, и утрамбовала в кроватку, стоящую за шкафом.

Сестра Карена счастливо вздохнула, налила себе еще национального спиртного, и лишь спустя пять минут удивилась отсутствию детского визга.

- Я - злая фея, - втолковывала Софья внезапному пасынку, - сейчас я тебя заколдую. В овощ заколдую.
- А заклинание ты знаешь? - противник явно был опытным ребенком.
- Саламандра и Ундина! Э...экссудат и транссудат! - выпалила Софья первое, что пришло в голову, перевела дух, и покосилась на ребенка. Тот удовлетворенно зевнул.

Ребенок спал. Софья вполголоса попрощалась, попросила Карена ее не провожать, и тихонько закрыла за собой дверь. На сегодня с нее было уже слишком.

- Хорошая баба, - шепнула хозяйка мужу, - Но Карен с ней не справится. Давай поищем ему армянскую девушку.
- Где ты найдешь армянскую девушку, готовую поехать на полгода в ашрам? - лениво ответил ей муж.
- Я бы от вас всех с удовольствием уехала куда угодно, - сестра вздохнула, и стала убирать со стола.

Софья шагала по городу, и с каждым шагом алкоголя в крови становилось меньше, а досады за проведенный бездарно вечер - больше.

Когда она увидела Рашида, спящего на ступеньках у ее двери, она была трезва и зла. Судя по количеству окурков, он ждал ее не первый час. Софья задумчиво смотрела на него с минуту, но потом, решительно помотав головой, тихо открыла дверь. И еще тише заперла ее за собой.
almat_malatov: (Default)
Предыдущий кусок тут
Софья


- Расскажи мне сказку! - маленький гаденыш дергал Софью за рукав, причем дергал всерьез, демонстрируя характер избалованного ребенка из южной семьи во всей красе.

Софья уже примерно 16 раз пожалела о своем желании познакомиться с семьей йога-сантехника Карена. Впрочем, за исключением ребенка, семья была очаровательной. Старшая сестра Карена, которая по началу посматривала на гостью с опаской, после третьей рюмки тутовой водки расслабилась, вздохнула, и спросила:

- У тебя тарантул есть?
- Кто?!
- Тарантул. Или сколопендра. Или змеи. И вообще - насекомые.
- Насекомые в последний раз у меня были в пионерлагере, - огрызнулась Софья, и покосилась на Карена. Тот увлеченно обсуждал с зятем коллекцию чайников, не обращая на Софью ни малейшего внимания.
- Ну вот и хорошо, что нет, - обрадовалась хозяйка, - в прошлый раз Карен привел бабу на чаек. Баба чернявая, ростом с каланчу, на шее кулон магический, и коробка. А в коробке - гигантские тараканы.

- В какой коробке? В черепной? - Софья оживилась. Кулинарное ПТУ не смогло выбить из нее сюжетное чутье.
- Да нет, - поморщилась каренова сестрица, и грозно зыркнула на ребенка, который тем временем пытался выловить из аквариума пару-другую скалярий. - В обычной коробке, из зоомагазина. Она как открыла - я взвизгнула, и на тумбочку залезла.

- Это она к чаю принесла? - Софья проглотила еще стопку арцаха. Мир обретал краски, собеседница превратилась в душевнейшую бабу, и даже подбегающий с требованием сказки младенец сдвинулся куда-то на периферию сознания.
- Она их, говорит, Софочке несла на ужин, - потенциальная роственница смущенно посмотрела в пол.
- Софочка - это я. И я тараканов не жру.
- Да у нее тарантул дома жил, представляешь? И звали тарантулиху - Софочка. Ты это, извини, ее вправду так звали.
- Очень приятно.
- Ну, тарантулиха сдохла потом, - сестрица успокаивающе похлопала тезку покойного насекомого по колену.
- Еще лучше.
- Так она потом ее закатала в пластик, и на шее носила. Как зайдет - я сразу прыг на тумбочку.
- Крутая баба. Не, я попроще буду. Я только с кранами разговариваю.
- А, это пожалуйста, это ничего. Хочешь, я тебе на кухне кран открою? - и хозяйка чуть заметно икнула. - Только вот это чудовище спать уложу.
- А чей это ребенок?
- Как чей? Каренов. От первого брака.
- Сказку! - оживился ребенок.
- Слушай, Соня, расскажи ему сказку, а? Он без сказки спать не ляжет, а тебе все равно учиться его укладывать.

Софья содрогнулась. Гиперактивный армянский ребенок был совершенно не тем приобретением, которое она наметила на ближайшую пятилетку. Вообще ребенок присутствовал в жизненных планах неким абстрактным акссесуаром: у поварихи должен быть ребенок. Но не сейчас, и не такой!

Тем временем "не такой" карабкался на колени потенциальной мачехе. Дети Софью любили. Без всякой взаимности: она не умела с ними обращаться, говорить на доступном им языке, и вообще у нее была теория о том, что ребенок потребляет ровно столько внимания, сколько ему дают. Если ребенка кутать и беречь от микробов, он будет болеть ежемесячно, а если растить его среди грязных тарелок под открытой форточкой - даже не чихнет до совершеннолетия.
Если постоянно развлекать и утешать - вырастет капризным, если обращать внимание по минимуму - будет самостоятельным и спокойным. На саму Софью в детстве родители обращали внимание редко, и за это она была им безмерно благодарна.

Скрипнув зубами, она крепко взяла исчадие ада за руку, и утрамбовала в кроватку, стоящую за шкафом.

Сестра Карена счастливо вздохнула, налила себе еще национального спиртного, и лишь спустя пять минут удивилась отсутствию детского визга.

- Я - злая фея, - втолковывала Софья внезапному пасынку, - сейчас я тебя заколдую. В овощ заколдую.
- А заклинание ты знаешь? - противник явно был опытным ребенком.
- Саламандра и Ундина! Э...экссудат и транссудат! - выпалила Софья первое, что пришло в голову, перевела дух, и покосилась на ребенка. Тот удовлетворенно зевнул.

Ребенок спал. Софья вполголоса попрощалась, попросила Карена ее не провожать, и тихонько закрыла за собой дверь. На сегодня с нее было уже слишком.

- Хорошая баба, - шепнула хозяйка мужу, - Но Карен с ней не справится. Давай поищем ему армянскую девушку.
- Где ты найдешь армянскую девушку, готовую поехать на полгода в ашрам? - лениво ответил ей муж.
- Я бы от вас всех с удовольствием уехала куда угодно, - сестра вздохнула, и стала убирать со стола.

Софья шагала по городу, и с каждым шагом алкоголя в крови становилось меньше, а досады за проведенный бездарно вечер - больше.

Когда она увидела Рашида, спящего на ступеньках у ее двери, она была трезва и зла. Судя по количеству окурков, он ждал ее не первый час. Софья задумчиво смотрела на него с минуту, но потом, решительно помотав головой, тихо открыла дверь. И еще тише заперла ее за собой.
almat_malatov: (Default)
Предыдущий кусок тут
Софья


- Расскажи мне сказку! - маленький гаденыш дергал Софью за рукав, причем дергал всерьез, демонстрируя характер избалованного ребенка из южной семьи во всей красе.

Софья уже примерно 16 раз пожалела о своем желании познакомиться с семьей йога-сантехника Карена. Впрочем, за исключением ребенка, семья была очаровательной. Старшая сестра Карена, которая по началу посматривала на гостью с опаской, после третьей рюмки тутовой водки расслабилась, вздохнула, и спросила:

- У тебя тарантул есть?
- Кто?!
- Тарантул. Или сколопендра. Или змеи. И вообще - насекомые.
- Насекомые в последний раз у меня были в пионерлагере, - огрызнулась Софья, и покосилась на Карена. Тот увлеченно обсуждал с зятем коллекцию чайников, не обращая на Софью ни малейшего внимания.
- Ну вот и хорошо, что нет, - обрадовалась хозяйка, - в прошлый раз Карен привел бабу на чаек. Баба чернявая, ростом с каланчу, на шее кулон магический, и коробка. А в коробке - гигантские тараканы.

- В какой коробке? В черепной? - Софья оживилась. Кулинарное ПТУ не смогло выбить из нее сюжетное чутье.
- Да нет, - поморщилась каренова сестрица, и грозно зыркнула на ребенка, который тем временем пытался выловить из аквариума пару-другую скалярий. - В обычной коробке, из зоомагазина. Она как открыла - я взвизгнула, и на тумбочку залезла.

- Это она к чаю принесла? - Софья проглотила еще стопку арцаха. Мир обретал краски, собеседница превратилась в душевнейшую бабу, и даже подбегающий с требованием сказки младенец сдвинулся куда-то на периферию сознания.
- Она их, говорит, Софочке несла на ужин, - потенциальная роственница смущенно посмотрела в пол.
- Софочка - это я. И я тараканов не жру.
- Да у нее тарантул дома жил, представляешь? И звали тарантулиху - Софочка. Ты это, извини, ее вправду так звали.
- Очень приятно.
- Ну, тарантулиха сдохла потом, - сестрица успокаивающе похлопала тезку покойного насекомого по колену.
- Еще лучше.
- Так она потом ее закатала в пластик, и на шее носила. Как зайдет - я сразу прыг на тумбочку.
- Крутая баба. Не, я попроще буду. Я только с кранами разговариваю.
- А, это пожалуйста, это ничего. Хочешь, я тебе на кухне кран открою? - и хозяйка чуть заметно икнула. - Только вот это чудовище спать уложу.
- А чей это ребенок?
- Как чей? Каренов. От первого брака.
- Сказку! - оживился ребенок.
- Слушай, Соня, расскажи ему сказку, а? Он без сказки спать не ляжет, а тебе все равно учиться его укладывать.

Софья содрогнулась. Гиперактивный армянский ребенок был совершенно не тем приобретением, которое она наметила на ближайшую пятилетку. Вообще ребенок присутствовал в жизненных планах неким абстрактным акссесуаром: у поварихи должен быть ребенок. Но не сейчас, и не такой!

Тем временем "не такой" карабкался на колени потенциальной мачехе. Дети Софью любили. Без всякой взаимности: она не умела с ними обращаться, говорить на доступном им языке, и вообще у нее была теория о том, что ребенок потребляет ровно столько внимания, сколько ему дают. Если ребенка кутать и беречь от микробов, он будет болеть ежемесячно, а если растить его среди грязных тарелок под открытой форточкой - даже не чихнет до совершеннолетия.
Если постоянно развлекать и утешать - вырастет капризным, если обращать внимание по минимуму - будет самостоятельным и спокойным. На саму Софью в детстве родители обращали внимание редко, и за это она была им безмерно благодарна.

Скрипнув зубами, она крепко взяла исчадие ада за руку, и утрамбовала в кроватку, стоящую за шкафом.

Сестра Карена счастливо вздохнула, налила себе еще национального спиртного, и лишь спустя пять минут удивилась отсутствию детского визга.

- Я - злая фея, - втолковывала Софья внезапному пасынку, - сейчас я тебя заколдую. В овощ заколдую.
- А заклинание ты знаешь? - противник явно был опытным ребенком.
- Саламандра и Ундина! Э...экссудат и транссудат! - выпалила Софья первое, что пришло в голову, перевела дух, и покосилась на ребенка. Тот удовлетворенно зевнул.

Ребенок спал. Софья вполголоса попрощалась, попросила Карена ее не провожать, и тихонько закрыла за собой дверь. На сегодня с нее было уже слишком.

- Хорошая баба, - шепнула хозяйка мужу, - Но Карен с ней не справится. Давай поищем ему армянскую девушку.
- Где ты найдешь армянскую девушку, готовую поехать на полгода в ашрам? - лениво ответил ей муж.
- Я бы от вас всех с удовольствием уехала куда угодно, - сестра вздохнула, и стала убирать со стола.

Софья шагала по городу, и с каждым шагом алкоголя в крови становилось меньше, а досады за проведенный бездарно вечер - больше.

Когда она увидела Рашида, спящего на ступеньках у ее двери, она была трезва и зла. Судя по количеству окурков, он ждал ее не первый час. Софья задумчиво смотрела на него с минуту, но потом, решительно помотав головой, тихо открыла дверь. И еще тише заперла ее за собой.

Profile

almat_malatov: (Default)
almat_malatov

April 2016

S M T W T F S
     12
3456789
101112 13141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 21st, 2017 06:40 pm
Powered by Dreamwidth Studios