almat_malatov: (Default)
Начало здесь
Предыдущий кусок здесь
Виктор




Старая двухкомнатная квартира кажется огромной, непознаваемой. На потолках пожелтевшие комья лепнины. Ее закатывали масляной краской столько раз, что точеные завитки свалялись, как овечья шерсть, превратились в уродливые наросты.

Большая кухня выглядит так, будто давно уже мертва. Тут наверняка живет старуха, только старуха может из последних сил стараться быть аккуратной, но все равно не видит, не замечает, как кухня покрывается жирным налетом, припудривается пылью, поверх опять накапливается жир… Все, казалось бы, вымыто, но чуть липкое наощупь.

- Мы это все, конечно, выкинем, - шепотом говорит мать, - тихонько вынесем весь хлам, только оценщику сначала покажем.
Она кивает головой, услышав еле различимый всхлип, и скрывается за дверью, расположенной между плитой и старым столиком в мелкую серую клетку. Столик мне знаком – такого же унылого выблядка советского эрзац-производства когда-то отправила на помойку бабушка.

Из приоткрывшейся двери доносится слабый сладковатый запах гниющих листьев. От него, как выяснится позже, очень тяжело отмыться, несмотря на обманчивую слабость, он стойкий, возвращающийся, неумолимый. Я крадусь к двери, и вижу старух. Одна трудными мелкими шажками ходит по залитой мутным солнцем комнате, другая дряхла настолько, что кажется уже мертвой.

Но она жива. Это моя прабабка, женщина помоложе – ее младшая сестра. Мать привезла меня в этот город, в этом дом, чтобы осуществить какую-то странную махинацию с пропиской. «А то квартира пропадет», - сказала она отцу. Я должен буду здесь жить, к тому же через месяц поступаю в литературный институт города Пэ. «Все срастается!» - радостно сказала мать вчера, выслушав телефонный звонок.

Мать громко говорит что-то старухам, но я не слышу – в другой, большой комнате я смотрю на растворившиеся от времени обои, удивленно застываю перед очень старым, величественным шкафом, соседствующим с советской аляповатой «горкой», которая выглядит не менее древней, чем шкаф, но старость ее выглядит иначе.

«Мебель стареет, как люди», - понимаю я, - «кто-то сохнет, кто-то разбухает». Вижу полное собрание Брокгауза и Эфрона, тяну руку к корешкам, но книги так долго не двигались с места, что слиплись между собой.

- Не продать будет, червь поел, - голос матери плывет по густому сладкому воздуху. Я не слышу ее, замерев перед полукруглым окном, и влюбляюсь в этот мутный полукруг, заключающий в себе реку и шпиль, навсегда. Влюбляюсь в распухшие от фотографической трухи китайские лакированные шкатулки, пыльный горный хрусталь в секретере, тусклый фарфор статуэток. Влюбляюсь в застывшее равноденствие старости, в возраст, в котором время больше не идет.

Я остаюсь жить в старом доме с пятиметровыми потолками. Мой этаж первый, но он настолько высок, что кажется третьим. Я возвращаюсь сюда после занятий с радостью, как к тайной игрушке. Никто из сокурсников не поймет, что такого хорошего в полутора мумиях, который кажутся мне чем-то, чего нет, и не будет у других. Это мой секрет, стыдный и сладкий, как любимая самодельная кукла.
Постепенно я расширяю границы территории, узнаю, что мои соседи – потомственные рабочие и алкоголики. Позже за какой-то случайной надобностью поднимаюсь на второй этаж длинного дома, и понимаю, что подъезд и наша лестничная клетка – обманка, второй этаж широк и един для всего здания.

На залитой солнцем площадке стоит белый круглый стол, и тут впервые происходящее мне кажется подозрительным: стол уставлен закусками, графинами, и люди в домашнем непринужденно подходят налить себе рюмку-другую. Протягивают рюмку и мне, называя Витьком. Не слышно тостов, женщины иногда отбегают проверить суп на плите, в углу стоит телевизор, на стенах – полки с хозяйственным хламом. Коридор кажется обжитым. Это не праздник, не поминки, это ежедневная, неизвестная до сих пор мне жизнь моего дома.

Если идти налево, то через 20 метров будет сауна, если направо – квартира, превращенная в продуктовый магазин, еще дальше – квартира-бар, где нальют в кредит, по всему длинному, как трамвайный прогон, коридору стоят разномастные диваны… Два часа я брожу по второму этажу, удивляясь тому, как мог не замечать, что над моей головой находится микро-город. Мне все больше кажется, что я сплю, но думать об этом некогда, должна прийти оценщица, и я возвращаюсь в квартиру.

Запах гниющей листвы встречает меня, как соскучившаяся собака, лижет лицо, обхватывает призрачными лапами. Старухи в порядке, я чувствую их на расстоянии. Мне даже не надо проверять, съели ли они мою стряпню – я уже знаю, что нет, потому что опять решили, что на дворе белая ночь. Я накормлю их потом: уже стучат в дверь, звонок на которой я так и не починил.

У оценщицы серые волосы, желтые круги под серыми глазами. Она ходит по комнате, кривит лицо, бормочет что-то недоброжелательное. Тычет желтоватым пальцем в обивку кресел, и мое сердце сжимается от жалости. Набрав воздух в легкие, уже готовлюсь сказать ей, что ничего продавать не буду, но в этот момент она делает чуть заметное движение рукой. Я едва успеваю заметить, что она сунула в карман одну из бесчисленных фарфоровых балерин, и бросаюсь на нее. Я выкручиваю ей руки, рукав ее мешковатого платья трещит и рвется, оценщица выскальзывает и бросается прочь. Настигнув ее снова, хватаю за голову, и с ужасом смотрю, как остаются на моих ладонях ее мышиные брови.

В этот момент звонит мой мобильный, и я замираю от ощущения стремительно надвигающейся катастрофы:ведь всем известно, что в прошлом мобильники не работают.

И просыпаюсь с мокрыми от слез щеками, оплакивая мир, оставшийся во сне, и тех двух старух, которых 20 лет назад увидел в дверную щель. Тогда я даже не успел их разглядеть – сразу надо было бежать в паспортный стол, в собес, на поезд…
Из полукруглого окна валит ватный, белесый пар. По приезду я открыл все окна, чтобы больше не пахло мертвой листвой, чтобы обжиться в своей старой квартире. Но внизу – река, и влага делает запах еще сильнее.

Я выхожу из квартиры, и зачем-то поднимаюсь на второй этаж. Нет, лестничная клетка не изменилась с того часа, как я постучал в дверь соседки, которая присматривала последние двадцать лет за доставшейся мне в наследство недвижимостью.

Шестьдесят ступеней, пять шагов, и передо мной уже река. Сжав руками влажный поручень ограды, я жду, пока уйдет туман.
almat_malatov: (Default)
Начало здесь
Предыдущий кусок здесь
Виктор




Старая двухкомнатная квартира кажется огромной, непознаваемой. На потолках пожелтевшие комья лепнины. Ее закатывали масляной краской столько раз, что точеные завитки свалялись, как овечья шерсть, превратились в уродливые наросты.

Большая кухня выглядит так, будто давно уже мертва. Тут наверняка живет старуха, только старуха может из последних сил стараться быть аккуратной, но все равно не видит, не замечает, как кухня покрывается жирным налетом, припудривается пылью, поверх опять накапливается жир… Все, казалось бы, вымыто, но чуть липкое наощупь.

- Мы это все, конечно, выкинем, - шепотом говорит мать, - тихонько вынесем весь хлам, только оценщику сначала покажем.
Она кивает головой, услышав еле различимый всхлип, и скрывается за дверью, расположенной между плитой и старым столиком в мелкую серую клетку. Столик мне знаком – такого же унылого выблядка советского эрзац-производства когда-то отправила на помойку бабушка.

Из приоткрывшейся двери доносится слабый сладковатый запах гниющих листьев. От него, как выяснится позже, очень тяжело отмыться, несмотря на обманчивую слабость, он стойкий, возвращающийся, неумолимый. Я крадусь к двери, и вижу старух. Одна трудными мелкими шажками ходит по залитой мутным солнцем комнате, другая дряхла настолько, что кажется уже мертвой.

Но она жива. Это моя прабабка, женщина помоложе – ее младшая сестра. Мать привезла меня в этот город, в этом дом, чтобы осуществить какую-то странную махинацию с пропиской. «А то квартира пропадет», - сказала она отцу. Я должен буду здесь жить, к тому же через месяц поступаю в литературный институт города Пэ. «Все срастается!» - радостно сказала мать вчера, выслушав телефонный звонок.

Мать громко говорит что-то старухам, но я не слышу – в другой, большой комнате я смотрю на растворившиеся от времени обои, удивленно застываю перед очень старым, величественным шкафом, соседствующим с советской аляповатой «горкой», которая выглядит не менее древней, чем шкаф, но старость ее выглядит иначе.

«Мебель стареет, как люди», - понимаю я, - «кто-то сохнет, кто-то разбухает». Вижу полное собрание Брокгауза и Эфрона, тяну руку к корешкам, но книги так долго не двигались с места, что слиплись между собой.

- Не продать будет, червь поел, - голос матери плывет по густому сладкому воздуху. Я не слышу ее, замерев перед полукруглым окном, и влюбляюсь в этот мутный полукруг, заключающий в себе реку и шпиль, навсегда. Влюбляюсь в распухшие от фотографической трухи китайские лакированные шкатулки, пыльный горный хрусталь в секретере, тусклый фарфор статуэток. Влюбляюсь в застывшее равноденствие старости, в возраст, в котором время больше не идет.

Я остаюсь жить в старом доме с пятиметровыми потолками. Мой этаж первый, но он настолько высок, что кажется третьим. Я возвращаюсь сюда после занятий с радостью, как к тайной игрушке. Никто из сокурсников не поймет, что такого хорошего в полутора мумиях, который кажутся мне чем-то, чего нет, и не будет у других. Это мой секрет, стыдный и сладкий, как любимая самодельная кукла.
Постепенно я расширяю границы территории, узнаю, что мои соседи – потомственные рабочие и алкоголики. Позже за какой-то случайной надобностью поднимаюсь на второй этаж длинного дома, и понимаю, что подъезд и наша лестничная клетка – обманка, второй этаж широк и един для всего здания.

На залитой солнцем площадке стоит белый круглый стол, и тут впервые происходящее мне кажется подозрительным: стол уставлен закусками, графинами, и люди в домашнем непринужденно подходят налить себе рюмку-другую. Протягивают рюмку и мне, называя Витьком. Не слышно тостов, женщины иногда отбегают проверить суп на плите, в углу стоит телевизор, на стенах – полки с хозяйственным хламом. Коридор кажется обжитым. Это не праздник, не поминки, это ежедневная, неизвестная до сих пор мне жизнь моего дома.

Если идти налево, то через 20 метров будет сауна, если направо – квартира, превращенная в продуктовый магазин, еще дальше – квартира-бар, где нальют в кредит, по всему длинному, как трамвайный прогон, коридору стоят разномастные диваны… Два часа я брожу по второму этажу, удивляясь тому, как мог не замечать, что над моей головой находится микро-город. Мне все больше кажется, что я сплю, но думать об этом некогда, должна прийти оценщица, и я возвращаюсь в квартиру.

Запах гниющей листвы встречает меня, как соскучившаяся собака, лижет лицо, обхватывает призрачными лапами. Старухи в порядке, я чувствую их на расстоянии. Мне даже не надо проверять, съели ли они мою стряпню – я уже знаю, что нет, потому что опять решили, что на дворе белая ночь. Я накормлю их потом: уже стучат в дверь, звонок на которой я так и не починил.

У оценщицы серые волосы, желтые круги под серыми глазами. Она ходит по комнате, кривит лицо, бормочет что-то недоброжелательное. Тычет желтоватым пальцем в обивку кресел, и мое сердце сжимается от жалости. Набрав воздух в легкие, уже готовлюсь сказать ей, что ничего продавать не буду, но в этот момент она делает чуть заметное движение рукой. Я едва успеваю заметить, что она сунула в карман одну из бесчисленных фарфоровых балерин, и бросаюсь на нее. Я выкручиваю ей руки, рукав ее мешковатого платья трещит и рвется, оценщица выскальзывает и бросается прочь. Настигнув ее снова, хватаю за голову, и с ужасом смотрю, как остаются на моих ладонях ее мышиные брови.

В этот момент звонит мой мобильный, и я замираю от ощущения стремительно надвигающейся катастрофы:ведь всем известно, что в прошлом мобильники не работают.

И просыпаюсь с мокрыми от слез щеками, оплакивая мир, оставшийся во сне, и тех двух старух, которых 20 лет назад увидел в дверную щель. Тогда я даже не успел их разглядеть – сразу надо было бежать в паспортный стол, в собес, на поезд…
Из полукруглого окна валит ватный, белесый пар. По приезду я открыл все окна, чтобы больше не пахло мертвой листвой, чтобы обжиться в своей старой квартире. Но внизу – река, и влага делает запах еще сильнее.

Я выхожу из квартиры, и зачем-то поднимаюсь на второй этаж. Нет, лестничная клетка не изменилась с того часа, как я постучал в дверь соседки, которая присматривала последние двадцать лет за доставшейся мне в наследство недвижимостью.

Шестьдесят ступеней, пять шагов, и передо мной уже река. Сжав руками влажный поручень ограды, я жду, пока уйдет туман.
almat_malatov: (Default)
Начало здесь
Предыдущий кусок здесь
Виктор




Старая двухкомнатная квартира кажется огромной, непознаваемой. На потолках пожелтевшие комья лепнины. Ее закатывали масляной краской столько раз, что точеные завитки свалялись, как овечья шерсть, превратились в уродливые наросты.

Большая кухня выглядит так, будто давно уже мертва. Тут наверняка живет старуха, только старуха может из последних сил стараться быть аккуратной, но все равно не видит, не замечает, как кухня покрывается жирным налетом, припудривается пылью, поверх опять накапливается жир… Все, казалось бы, вымыто, но чуть липкое наощупь.

- Мы это все, конечно, выкинем, - шепотом говорит мать, - тихонько вынесем весь хлам, только оценщику сначала покажем.
Она кивает головой, услышав еле различимый всхлип, и скрывается за дверью, расположенной между плитой и старым столиком в мелкую серую клетку. Столик мне знаком – такого же унылого выблядка советского эрзац-производства когда-то отправила на помойку бабушка.

Из приоткрывшейся двери доносится слабый сладковатый запах гниющих листьев. От него, как выяснится позже, очень тяжело отмыться, несмотря на обманчивую слабость, он стойкий, возвращающийся, неумолимый. Я крадусь к двери, и вижу старух. Одна трудными мелкими шажками ходит по залитой мутным солнцем комнате, другая дряхла настолько, что кажется уже мертвой.

Но она жива. Это моя прабабка, женщина помоложе – ее младшая сестра. Мать привезла меня в этот город, в этом дом, чтобы осуществить какую-то странную махинацию с пропиской. «А то квартира пропадет», - сказала она отцу. Я должен буду здесь жить, к тому же через месяц поступаю в литературный институт города Пэ. «Все срастается!» - радостно сказала мать вчера, выслушав телефонный звонок.

Мать громко говорит что-то старухам, но я не слышу – в другой, большой комнате я смотрю на растворившиеся от времени обои, удивленно застываю перед очень старым, величественным шкафом, соседствующим с советской аляповатой «горкой», которая выглядит не менее древней, чем шкаф, но старость ее выглядит иначе.

«Мебель стареет, как люди», - понимаю я, - «кто-то сохнет, кто-то разбухает». Вижу полное собрание Брокгауза и Эфрона, тяну руку к корешкам, но книги так долго не двигались с места, что слиплись между собой.

- Не продать будет, червь поел, - голос матери плывет по густому сладкому воздуху. Я не слышу ее, замерев перед полукруглым окном, и влюбляюсь в этот мутный полукруг, заключающий в себе реку и шпиль, навсегда. Влюбляюсь в распухшие от фотографической трухи китайские лакированные шкатулки, пыльный горный хрусталь в секретере, тусклый фарфор статуэток. Влюбляюсь в застывшее равноденствие старости, в возраст, в котором время больше не идет.

Я остаюсь жить в старом доме с пятиметровыми потолками. Мой этаж первый, но он настолько высок, что кажется третьим. Я возвращаюсь сюда после занятий с радостью, как к тайной игрушке. Никто из сокурсников не поймет, что такого хорошего в полутора мумиях, который кажутся мне чем-то, чего нет, и не будет у других. Это мой секрет, стыдный и сладкий, как любимая самодельная кукла.
Постепенно я расширяю границы территории, узнаю, что мои соседи – потомственные рабочие и алкоголики. Позже за какой-то случайной надобностью поднимаюсь на второй этаж длинного дома, и понимаю, что подъезд и наша лестничная клетка – обманка, второй этаж широк и един для всего здания.

На залитой солнцем площадке стоит белый круглый стол, и тут впервые происходящее мне кажется подозрительным: стол уставлен закусками, графинами, и люди в домашнем непринужденно подходят налить себе рюмку-другую. Протягивают рюмку и мне, называя Витьком. Не слышно тостов, женщины иногда отбегают проверить суп на плите, в углу стоит телевизор, на стенах – полки с хозяйственным хламом. Коридор кажется обжитым. Это не праздник, не поминки, это ежедневная, неизвестная до сих пор мне жизнь моего дома.

Если идти налево, то через 20 метров будет сауна, если направо – квартира, превращенная в продуктовый магазин, еще дальше – квартира-бар, где нальют в кредит, по всему длинному, как трамвайный прогон, коридору стоят разномастные диваны… Два часа я брожу по второму этажу, удивляясь тому, как мог не замечать, что над моей головой находится микро-город. Мне все больше кажется, что я сплю, но думать об этом некогда, должна прийти оценщица, и я возвращаюсь в квартиру.

Запах гниющей листвы встречает меня, как соскучившаяся собака, лижет лицо, обхватывает призрачными лапами. Старухи в порядке, я чувствую их на расстоянии. Мне даже не надо проверять, съели ли они мою стряпню – я уже знаю, что нет, потому что опять решили, что на дворе белая ночь. Я накормлю их потом: уже стучат в дверь, звонок на которой я так и не починил.

У оценщицы серые волосы, желтые круги под серыми глазами. Она ходит по комнате, кривит лицо, бормочет что-то недоброжелательное. Тычет желтоватым пальцем в обивку кресел, и мое сердце сжимается от жалости. Набрав воздух в легкие, уже готовлюсь сказать ей, что ничего продавать не буду, но в этот момент она делает чуть заметное движение рукой. Я едва успеваю заметить, что она сунула в карман одну из бесчисленных фарфоровых балерин, и бросаюсь на нее. Я выкручиваю ей руки, рукав ее мешковатого платья трещит и рвется, оценщица выскальзывает и бросается прочь. Настигнув ее снова, хватаю за голову, и с ужасом смотрю, как остаются на моих ладонях ее мышиные брови.

В этот момент звонит мой мобильный, и я замираю от ощущения стремительно надвигающейся катастрофы:ведь всем известно, что в прошлом мобильники не работают.

И просыпаюсь с мокрыми от слез щеками, оплакивая мир, оставшийся во сне, и тех двух старух, которых 20 лет назад увидел в дверную щель. Тогда я даже не успел их разглядеть – сразу надо было бежать в паспортный стол, в собес, на поезд…
Из полукруглого окна валит ватный, белесый пар. По приезду я открыл все окна, чтобы больше не пахло мертвой листвой, чтобы обжиться в своей старой квартире. Но внизу – река, и влага делает запах еще сильнее.

Я выхожу из квартиры, и зачем-то поднимаюсь на второй этаж. Нет, лестничная клетка не изменилась с того часа, как я постучал в дверь соседки, которая присматривала последние двадцать лет за доставшейся мне в наследство недвижимостью.

Шестьдесят ступеней, пять шагов, и передо мной уже река. Сжав руками влажный поручень ограды, я жду, пока уйдет туман.

Profile

almat_malatov: (Default)
almat_malatov

April 2016

S M T W T F S
     12
3456789
101112 13141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 03:48 am
Powered by Dreamwidth Studios