
Низины были темно-оранжевые, будто бросила трамвайная баба тоскливый жилет, и пошла, и ушла далеко, в совсем уж коричневое слово «Неринга».
«Доченька, не давай детям облепиху, от облепихи у детей половое созревание!», - писала четкими буквами двоюродная бабка: ничего лишнего в завитках, ничего личного между строк: да какая же мать не убоится ворса на сыновьях своих – думала наша полувдова, полудева бездетная, что всегда посылала нам сахар из далекой Самары – для той же облепихи.
Но детство уже шло к концу, малы становились резиновые сапоги, играючи щелкали кусачки, которыми мы кромсали оранжевые колючие гроздья, чтобы потом забрызгивать кухню оранжевой кровью, вываривать ее, драконью, пить зимой – мы цветы ноябрьские, цветы запизделые, я абрикос, на юге рос, какого хуя вы меня вывезли в пахнущий йодом хлад? Ах, деточка, ищи в песочке клад: янтарик, жужелицу, нежильца. Чайка над волной, чьим ты плачешь голосом, зачем тянет море ко мне зеленые волосы?
Только облепихой и были живы всю зиму, ну а половое созревание подстерегало за каждым уголком загнутой страницы: вопрос уж был не в том, дала ли Джульетта Ромео, вопрос был в том, как устраивали свой семейный быт Пятница и Робинзон? По пятницам? За ракушки?
Нет уж, давайте, давайте нам облепихи, а там мы сами разберемся. Только у папы теперь артрит, а сам я и с вертолета не найду те оранжевые поля, будто и не было их вовсе. И бабки моей больше нет, чтобы уберечь от облепихи, темно-оранжевых всполохов перед глазами. От полового созревания, с которым-то и начинаются все проблемы.