Обрывки

Мои отношения с алкоголем сводятся к тому, что стоило бы писать "находясь в состоянии ритуального отравления…"
***
Проводница — это профессия, а вот пизда дальнего следования — это призвание и судьба.
***
— Ты так хорошо выглядишь!
— Я никак не выгляжу, я не хочу как-либо выглядеть, — отвечаю все чаще, и это правда. Хочется сократиться до мысли, символа, текста.
***
Котик по имени Гуччи встретил меня бурной и продолжительной истерикой, удивившей даже его хозяина. Думаю, дело в том, что на мне был одноименный пиджак.

Тридцать лет прошло

(редакция старого текста)

Первое сентября 82-го года я вспоминаю смутно, как будто смотрю на него сквозь толщу воды. Были белые лохматые цветы (Астры? Ромашки? Наверное, все-таки астры). Была синяя неприятная школьная форма. Кажется, был недосягаемо взрослый старшеклассник, который нес на плечах первоклашку с колоколом – или это было на последнем звонке?

Была первая учительница, с которой повезло – она любила нас, что не мешало выговаривать ей моим родителям за то, что я уже умел читать и писать. Были прописи, которые подчищались бритвенным лезвием – почерк был и остался плохим.

Потом менялись школы, первое сентября становилось просто сигналом к началу тягомотной четверти, которую нужно выдержать. Мы взрослели, рассматривали с недоумением округлившихся за лето девочек, пересматривали дружбы и вражды прошлого года – все так быстро менялось в нашей жизни, казавшееся медленным время на самом деле летело стремительно.

«Когда я окончу школу, маме будет 42», - думалось мне, виделась мама – почему-то в косынке, означавшей для меня старость, и сердце сжималось от жалости. Старость, ха. Мама в 42 была прекрасна – с холодной лепкой совершенного лица, с мягкими линиями округлившихся рук, длинной полной шеей.

Какой ты была в 32, мама? Фотографии есть, но то – лишь фотографии, нет воспоминаний. Помню лишь лето 82 года, поход в цирк, сарафан – точь-в-точь как тот, в котором Ротару пела «Crede-mă, amore, crede-mă». А на следующий день я проснулся в залитой солнцем квартире – меня разбудила соседка, и сказала: не пугайся, мама поехала за твоим братиком. И я сделал стойку на голове.

Маме за 60. И она все еще прекрасна, хотя давно не помнит, где нашли упокоение ее узкие юбки и шифоновые блузки. Братику уже тридцать, и, когда он перешагнул этот рубеж, для меня кончилась молодость – насовсем. Ушли в архив все первые сентября. То, в которое я напился и сбрил наголо свои длинные волосы, и то, в котором я плакал от того, что меня отдали в другую школу.

Первое сентября стало просто началом осени, пробками на дорогах и слякотью. Днем многих знаний и многих печалей. Отныне и вовеки – просто день.

Если только… если только я когда-нибудь не поведу между желто-красных кленов в школу своих детей.