Искушения Евы
Mar. 1st, 2006 12:39 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
almat_malatovРано или поздно нарастающее количество впечатлений меняет качество восприятия. Книгу перестаешь воспринимать как роман, сборник рассказов или повесть, начиная ощущать корпус текстов целостностью, как некий отдельный от литературной классификации предмет.
Я читал много книг-жвачек, книг-тренажеров, книг-слонов, книг-кладбищ и совершенно бесформенных книг.
Впервые я прочитал книгу-яйцо. Идеальное, шероховато-белое яйцо, крепко замкнутое изнутри. Эту скорлупу не лупит изнутри клювом писатель-птенец, наоборот, автор создает скорлупу, жестко и сознательно замыкая контуры своей вселенной. И, убедившись в том, что стены его бытия крепки, начинает прочерчивать оси координат своего мира.
Эта замкнутая, автономная от времени и пространства вселенная – Петербург Евы Пунш в ее «Киноискушениях», где разделы вычерчивают вибрирующие от напряжения координатные тросы – «Киноискушения», «Виноискушения», «Утехи и утешения», «Инкубы и суккубы». Есть отдельный раздел, в который автор отправляет «Вещи, которые я не понимаю».
Насколько инертно, безразлично снаружи яйцо, настолько же напряжен спрятанный в него мир. Это не бегство от жестокости реальности, это брезгливое отстранение от нее. «Мясная» проза Евы при всей своей чувственности аскетична, как аскетичен быт ее героини.
Переехав из Москвы в Питер, как переезжают из шумной коммуналки в странного и жутковатого вида огромный дом восемнадцатого века, героиня обживает город-дом, расставляя по полкам предметы, любовно перебирая оставшиеся от прошлых хозяев кладовки-блошиные рынки, перекусывая на кухне-блинной, ночуя месяцами то в одной спальне, то в другой – под подтекающим потолком Васильевского острова, в наполненном сквозняками Купчино, призрачно светящейся Радищевской.
К ней приходят гости – мужчины, женщины, любимые и желанные без любви, топография ее тела наложена на карту города, внутри которого она самодостаточна и сильна, как силен стоящий на земле античный герой.
Внутри прочерченных героиней границ она абсолютно, почти несбыточно свободна: работая – по необходимости, готовя пищу - ради удовольствия.
Готовка пищи в книге схожа психологически с сексом, страстным и чувственным совокуплением, в котором сам процесс еды – оргазм. Также, как нелепо заниматься сексом, сверяясь с учебным пособием, нелепо строго следовать рецептам блюд:
В этой книге-яйце кино, вино, еда и секс – белок, сама героиня – желток, маленькая красная точка на нем – любовь, взрослая, бесстыдная, «без трусов».
***********
Нельзя узнать, как устроено изнутри обычное яйцо, не разбив его. Но книгу-яйцо можно прочитать. Именно это я и хочу посоветовать.
Ева Пунш, «Киноискушения» -Санкт-Петербург: «Геликон+Амфора», 2004.
Я читал много книг-жвачек, книг-тренажеров, книг-слонов, книг-кладбищ и совершенно бесформенных книг.
Впервые я прочитал книгу-яйцо. Идеальное, шероховато-белое яйцо, крепко замкнутое изнутри. Эту скорлупу не лупит изнутри клювом писатель-птенец, наоборот, автор создает скорлупу, жестко и сознательно замыкая контуры своей вселенной. И, убедившись в том, что стены его бытия крепки, начинает прочерчивать оси координат своего мира.
Эта замкнутая, автономная от времени и пространства вселенная – Петербург Евы Пунш в ее «Киноискушениях», где разделы вычерчивают вибрирующие от напряжения координатные тросы – «Киноискушения», «Виноискушения», «Утехи и утешения», «Инкубы и суккубы». Есть отдельный раздел, в который автор отправляет «Вещи, которые я не понимаю».
Насколько инертно, безразлично снаружи яйцо, настолько же напряжен спрятанный в него мир. Это не бегство от жестокости реальности, это брезгливое отстранение от нее. «Мясная» проза Евы при всей своей чувственности аскетична, как аскетичен быт ее героини.
Переехав из Москвы в Питер, как переезжают из шумной коммуналки в странного и жутковатого вида огромный дом восемнадцатого века, героиня обживает город-дом, расставляя по полкам предметы, любовно перебирая оставшиеся от прошлых хозяев кладовки-блошиные рынки, перекусывая на кухне-блинной, ночуя месяцами то в одной спальне, то в другой – под подтекающим потолком Васильевского острова, в наполненном сквозняками Купчино, призрачно светящейся Радищевской.
К ней приходят гости – мужчины, женщины, любимые и желанные без любви, топография ее тела наложена на карту города, внутри которого она самодостаточна и сильна, как силен стоящий на земле античный герой.
Внутри прочерченных героиней границ она абсолютно, почти несбыточно свободна: работая – по необходимости, готовя пищу - ради удовольствия.
Готовка пищи в книге схожа психологически с сексом, страстным и чувственным совокуплением, в котором сам процесс еды – оргазм. Также, как нелепо заниматься сексом, сверяясь с учебным пособием, нелепо строго следовать рецептам блюд:
«Не понимаю я женщин, которые готовят еду по книжкам и вырезкам из журналов… глупо же придерживаться строгих правил – отмерять полграмма соды (корицы, имбиря, кардамона), а не класть это по вкусу, на глазок, или хотя бы на кончике ножа. Или всплескивать руками и верещать:
- Ах! В магазине возле дома закончился швейцарский сыр, значит, я не смогу сделать макароны по-швейцарски!!!»
В этой книге-яйце кино, вино, еда и секс – белок, сама героиня – желток, маленькая красная точка на нем – любовь, взрослая, бесстыдная, «без трусов».
***********
Нельзя узнать, как устроено изнутри обычное яйцо, не разбив его. Но книгу-яйцо можно прочитать. Именно это я и хочу посоветовать.
